"
"Но в полумраке комнаты продолжали жить его боль и обида, ее не расколоть небесным электричеством, не сдуть ветром, не смыть дождем. Откуда-то из глубины улиц, мрачной тяжести арок, из темноты проходных дворов ветер и дождь словно кинули в окно три главные фразы:
Не верь!
Не бойся!
Не проси!
Они вызвали в Ельцове забытое горькое чувство обиды и ненависти.
Он ненавидел тех, кто начиная со школы, с первого пионерского сбора, вбивал ему в голову формулу всеобщей справедливости и счастья. Презирал себя, волновавшегося перед дверями всевозможных парткомиссий в ожидании собеседования.
В нем говорила не обида за то, что в один день он лишился всего. Почему-то с прошлым он расстался спокойно. Он, здоровый, молодой мужчина, не боящийся никакой работы, вполне еще сможет устроить свою судьбу. Но огромный разветвленный аппарат всегда будет довлеть над ним, и он уже на всю оставшуюся жизнь станет зависеть от его инструкторов, ответорганизаторов, завсекторов, парторгов и секретарей. Даже когда он снимет эту треклятую судимость, ему все равно не удастся спокойно работать в любой редакции, куда бы он ни попал.
Из колонии он написал письма и жалобы в Генпрокуратуру, председателю Верховного суда, в ЦК КПСС. Ответы приходили короткие и однозначные.
«Не видим оснований…»
Пахан зоны Петро вечером, после отбоя, позвал Ельцова в каптерку, разлил по кружкам водку из грелки, открыл банку мясного фарша и сказал:
— Боксер, ты бродяга правильный. Не проси этих сук о милости. Ты же не за хулиганку паришься, а совсем за другое срок мотаешь.
— За что, Петро, скажи мне?
— Прошел слушок через этапы, что с тебя получили за всю масть, когда ты в ереванское дело полез.
— Погоди, Петро! — Ельцов выпил отдающую резиной водку, закусил куском консервированного мяса, — я же тот банк не брал, на стреме не стоял, подвод не давал.
— Ты, братан, все прошлым живешь. Все еще думаешь, что ты партиец, журналист. Забудь об этом, Боксер, новая дорога перед тобой легла. Новая жизнь. Настоящего мужика. Кем ты станешь, не знаю, но я год за тобой смотрю.
Ты, сам того не чувствуя, по блатному закону живешь. Вот и живи по нему дальше. Ты теперь такой же, как мы. Захочешь на дело пойти, тебя люди возьмут, не захочешь — все равно уважать станут. Помни, корешок мой дорогой, я это говорю, потому что душой к тебе двинулся, жить теперь ты будешь по-другому. А если сумеешь получить с тех, кто тебя в крытку устроил, люди тебе помогут.
Вспомнил этот разговор Юра Боксер ночью.
