Такое состояние Тимофей прочувствовал на себе, когда в начале сорок второго ему пришлось допрашивать диверсантов, которых «Абвер» забрасывал в прифронтовую полосу буквально пачками. Оперативников катастрофически не хватало, основная нагрузка лежала на молодых лейтенантах. Не спать сутки было обычной нормой. Не давали спать и диверсантам, к которым была приставлена охрана, — их тотчас будили, как только они смыкали веки."
"Однажды после двух дней бессонницы Тимофей вызвал на допрос диверсанта, приказав охране подождать за дверью.
Оба обессиленные и невыспавшиеся, они смотрели друг на друга, соревнуясь в упорстве. В какой-то момент Романцев прикрыл глаза. Всего-то на мгновение! Но когда открыл их, то увидел, что диверсант уже поднялся со стула и замахивается на него тяжелой стальной пепельницей. Боевые рефлексы включились моментально — отпрянув в сторону, Тимофей успел заметить, как пепельница острым краем расщепила стол в том самом месте, где какое-то мгновение назад находилась его голова. Выдернув из кобуры пистолет, он дважды выстрелил в перекошенный от ярости рот.
Череп врага брызнул кровью и осколками, рухнув на стену, он медленно сполз, оставив на белой штукатурке багровый след.
Полученный печальный опыт Романцев не забывал. Старался высыпаться и не проводил допросы, когда валился с ног.
В этот раз перед ним вновь сидел матерый и хорошо подготовленный враг, у которого еще оставалось немного сил для сопротивления. Бессонница — штука серьезная, она сама отыщет слабое место, а далее останется только вбить туда клин и лупить до тех самых пор, пока воля врага не сломается и не завопит о пощаде.
— Ты зря усмехаешься… Коханка твоя сказала, что с такими мразями, как ты, ничего общего иметь не желает! Руки заламывала, волосы на себе рвала, голосила тут, что кого угодно сдаст, лишь бы ей жизнь сохранили. Дескать, молодая, ей еще жить да жить. Так что она тебя самого первого сдала.
Гамула выглядел невозмутимым. От внимания Романцева не ускользнуло, что его губы едва заметно дрогнули.
Спокойствие давалось ему с большим трудом. Так оно даже лучше, пусть растрачивает свои внутренние ресурсы, пусть покореженная воля покроется ржавчиной, а еще через несколько минут такого разговора он начнет рассыпаться по кусочкам.
— Не верю я тебе, — устало проговорил бандеровец. — Все это твои чекистские штучки… Не в ее характере такое. Она москалей ненавидит куда больше моего, а я ненавижу вас крепко… Будешь меня смертью пугать, так я ее не боюсь, — усмехнулся он.
