— Камеры здесь такие, что не убежишь! — кивнул он на крепкое здание из красного кирпича. — В царское время в нем тюрьма размещалась. При поляках тоже… А в тридцать девятом году наши в гауптвахту ее переделали. При немцах опять здесь тюрьму восстановили, партизан и подпольщиков в ней держали.
— Выходит, здание это с биографией.
— Да еще с какой! Этому зданию лет двести пятьдесят будет! Стены метра два толщиной, решетки чугунные, царские, с вензелями. Хотели вырвать, но потом передумали. Крепкие! Как раз для арестантов.
— Гамула не безобразничает?
— Куда ему от нашего распорядка деться? Чтобы не безобразничал, два дня спать ему не давали, так что он и на минуту глаз не сомкнул!
— И как он выдерживает?
— Крепкий бандеровец, — уважительно протянул старший лейтенант. — Уставится в одну точку и смотрит, не моргая.
— Хорошо. — Тимофей затушил папиросу. — Приведите его, допросить хочу.
— Сделаем.
Капитану для допроса арестованного предоставили небольшой кабинет с низко нависающим сводом, отчего помещение выглядело еще более мрачным.
На двух окнах чугунные решетки с толстыми прутьями. У входа и в коридоре несли службу два автоматчика.
Не убежать!
Вскоре привели бывшего куренного атамана Остапа Гамулу со связанными за спиной руками. Выглядел он неважно: мрачный, с осунувшимся, изможденным лицом. На слежавшиеся волосы налипла солома, на длинных ссохнувшихся руках тяжелые наручники.
— Побудьте за дверью, — приказал Романцев автоматчикам, — уж сам как-нибудь справлюсь.
— Когда бойцы ушли, неплотно прикрыл дверь и, указав Гамуле на стул, сказал: — Садись.
Арестант тяжело опустился. Только сейчас можно было понять, насколько тяжелыми были для него прошедшие дни: щеки, оставив глубокие морщины, запали в глубину рта и поросли серой щетиной, глаза, воспаленные, красные, взывали к немедленному отдыху.
— Нам нужен Коршак. Где его искать? Как скажешь, тогда можешь спать сколько захочешь.
— Хочу видеть Оксану! Потом все остальное…
— Хорошо, ты ее увидишь.
После того как скажешь, как нам достать Коршака.
Остап Гамула был изнурен, выжат до последней капли, оставалось только удивляться, откуда он находил силы, чтобы держаться. Голос звучал твердо, ничего похожего на психологический надлом.
Пытка сном — одна из самых тяжелых. Не поспишь день-другой, а на третий готов отдать оставшиеся годы, чтобы только вздремнуть на несколько минут.
