Тихо, без скрипа отворилась в глубину жарко натопленного помещения, освещенного тусклой карбидной лампой. Следом за Воронцовым шли Численко и Темников. Втроем они ввалились в сторожку и закричали, ощетинившись автоматами:
– Hande hoch!
Посредине сторожки за столом сидели четверо немцев в черных комбинезонах с нашивками танковых войск. Пятый тут же вскочил с полатей и кинулся к автомату. Короткая очередь Численко споткнула его, не успел он сделать и двух шагов.
И тут Воронцов услышал тихие всхлипы. Плакала женщина.
Постепенно ее всхлипы начали перерастать в рыдания.
– Вот поганцы, – сказал Темников и, оглянувшись на Воронцова, переступил с ноги на ногу.
– В расход их всех, Сашка! – закричал вдруг Численко. – Давай сразу их тут и положим!
– Егорыч, возьми одеяло, прикрой ее. – Воронцов ногой прикрыл дверь.
Темников подошел к полатям, срезал веревки, которыми были привязаны кисти рук женщины, накинул на нее одеяло и начал искать ее одежду.
– Товарищ старший лейтенант, во что ж мы ее оденем? Не вижу я ее одежды.
– Где ее одежда? – спросил Воронцов и ткнул стволом автомата унтер-фельдфебеля. – Ну, живо!
Немец был пьян. Недопитый ром стоял в бутылках напротив каждого из них. Видно, пили прямо из горлышка.
Немец вскинул голову. Он не хотел повиноваться. Воронцов это сразу почувствовал. Упругая злая волна подхватила, он вскинул автомат и прикладом ударил унтер-фельдфебеля в лицо. Податливо хрустнуло, как будто лопнул перезрелая тыква. Немец упал навзничь, отброшенный ударом в угол сторожки.
Следующим он выбрал молодого белокурого танкиста с Железным крестом на груди. Он задал ему тот же вопрос. Немец некоторое время оцепенело смотрел на него, потом тихо произнес по-русски, с сильным акцентом:
– Сейчас, сейчас…
Только теперь, когда Воронцов увидел на гимнастерке в руках у белокурого знакомые узкие погоны старшего лейтенанта медицинской службы, он понял, кто лежал на полатях. Он выхватил из рук немца гимнастерку, юбку, белье, передал их Темникову и сказал:
– К стене! Всем – к стене!
Танкисты все сразу поняли.
Двое тут же встали из-за стола и стали у стены. Белокурый побледнел, замотал головой:
– Герр официр, я не был с ней! Я не делал этого! Герр официр! Это против моих принципов! Я никогда не позволял себе так обращаться с женщинами! Поверьте!
– Что он говорит? – спросил Численко.
– Что он не участвовал в этом.
– Врет.
– Егорыч, помоги доктору одеться.
Только раз Воронцов позволил себе оглянуться на Игнатьеву. Она застегивала ремень.
