Пулеметчик Темников частыми одиночными выстрелами проводил скрывшихся в березняке правее, где дымились воронки, оставленные реактивными снарядами.
Воронцов оглянулся. Никого вроде не потеряли. Даже не ранен никто. Выберемся, выберемся, заколотилась у него под горлом надежда. Он сунул «ТТ» в кобуру и застегнул ее.
– Туда! – указал он «парабеллумом» по просеке, заросшей кустарником. Видимо, это была лощина, которая там, впереди, возможно, переходила в овраг.
Они пробежали с километр и провалились в снег в неглубоком овражке, укрытом елями.
– Пять минут отдыха, – распорядился он и окинул взглядом всех, кто добежал до этого оврага: пулеметчик Темников, сержант Радченко, Иван Численко, Зиянбаев, Дикуленок, которого он считал погибшим.
Вот и вся рота, скрипнул он зубами и отвернулся.
– Мансур, – окликнул он бронебойщика. – Где лейтенант Одинцов?
– Не знаю, командир. Накрыло нас. Вначале танки. Потом «катюши». Откуда, командир, у них наши «катюши»? Скажи, откуда?
Воронцов встал на колени, вытащил из «парабеллума» полупустую обойму и дозарядил ее.
– Проверить оружие, – сказал он и встал.
Прошли еще километра два. Сержант Радченко, шедший впереди шагах в двадцати, махнул им автоматом и сел на корточки. Они попадали в снег, заняв круговую оборону. Через минуту Радченко вернулся.
– Впереди глубокий овраг, – тихо сказал он. – Там кто-то есть. Разговаривают. И махоркой попахивает.
У Воронцова мелькнула радостная надежда, что кому-то из роты удалось уйти раньше их, и теперь они отсиживаются в лесу, в овраге.
– Пойдем, посмотрим, – сказал он сержанту и толкнул в плечо старшего сержанта Численко. – Иван, остаешься за меня."
"Воронцов подполз к обрыву оврага, высунулся и увидел качнувшийся ствол винтовки, а за ним голову Колобаева. Хорошо, что тот его тоже узнал сразу. Опустил винтовку и оскалился, то ли пытаясь улыбнуться, то ли заплакать.
– Колобаев? Где старшина Веретеницына?
– Там. – И Колобаев устало рухнул в снег. – А мы думали, все нам, лабешка. Вы за нами пришли, товарищ старший лейтенант?
Воронцов съехал по склону оврага вниз, подошел к Веретеницыной.
Она смотрела на него с такой радостью, что он и сам не выдержал, улыбнулся. И сказал:
– Ну вот, Веретеницына…
Воронцов хотел было сказать своему ротному санинструктору какие-то хорошие слова, подбодрить ее, поблагодарить за службу. Увидев раненых, волокуши и сани, приставленные к ольхе, он все сразу понял. Но слова застревали в горле. Он понял, что они могут прозвучать в эту минуту нелепо.
