Стальное колечко дульного среза плавало, словно лунный диск, отраженный в черной воде Боденского озера. Сейчас луна взорвется вспышкой огня, и из Боденского озера вырвется пуля калибра 7,62 мм, чтобы высушить напрасные слезы фузилера Балька, бывшего студента исторического факультета Дюссельдорфского университета, сына женщины, год назад потерявшей на Восточном фронте своего мужа. Вместо взрыва послышался металлический шлепок. Осечка! Нет, скорее всего, кончились патроны! Сейчас он зарядит новую обойму и тогда добьет его, беспомощного, умирающего среди обломков кирпича и кровельной черепицы.
Но красноармеец Колобаев вдруг перехватил винтовку на руку и, нагнув длинный штык, сделал шаг к вперед. Бальк понял, что умирать придется не от пули. Его приколют штыком. Зарежут, как теленка, привязанного к дереву.
– Прекратить! Колобаев, черт бы тебя!..
Кто-то сбил с ног идущего к нему со штыком наперевес. Тот упал, нелепо раскинув руки. Винтовку вырвали из его рук.
– Дай мне его! Дай гада! – вопил красноармеец Колобаев, катаясь в мерзлой пыли и кровавом снегу.
– Дай мне его – штыком!.. Мне тогда легче станет! Дай, лейтенант!.. Я должен поквитаться!
– Поквитаешься, Колобаев, в бою. А сейчас встань и приведи себя в порядок.
Тот, кого красноармеец Колобаев называл лейтенантом, подошел к Бальку и наклонился над ним.
– Ну что, фриц, не хочешь уходить с нашей земли. Тем хуже для тебя. Сдохнешь здесь, как паршивая собака.
Через минуту снова послышался голос лейтенанта.
Он стоял в дверном проеме, где всего несколько минут назад находилась позиция пулеметного расчета Балька, и разглядывал искореженный прямым попаданием сорокапятимиллиметрового артиллерийского снаряда Schpandeu.
– Собрать оружие и выходи строиться! – в следующую минуту скомандовал он.
Солдаты бросились исполнять его распоряжение. Захрустел под сапогами и валенками битый кирпич, заскрипел снег. И наступила тишина.
Бальк закрыл глаза и прислушался к самому себе. Вначале подтянул одну ногу, потом другую.
Зазвенели осколки черепицы. Ни позвоночник, ни ноги не повреждены. Он шевельнул рукой, и тут же острой болью пронзило лопатку. Правая работала лучше. Значит, ранило в спину. Шрам на спине – очень красиво. Но его еще нужно вынести отсюда. «Папаша» Гейнце, должно быть, уже далеко. Помощи ждать неоткуда. А с такой раной ему своих не догнать.
Никого из ушедших упрекнуть Бальк не мог. Ни он, с пулей или осколком в лопатке. Ни мертвые.
