– Давай за санями! Живо! Чтобы через пять минут раненые были вывезены в тыл! – И он вскочил на затекшие ноги и побежал в сторону дороги, где копошились в кюветах и окопах бойцы взвода старшины Пересвятова и где, немного правее, разгорался подожженный Звягиным немецкий танк. Ему захотелось срочно увидеть своего связного и обнять его, убедиться, что он, тот, посланный им на смерть, жив и здоров.
Мертвых и раненых, с оторванными руками и ногами, с раздробленными позвоночниками и выпавшими из глазниц вытекшими глазными яблоками от резкого удара взрывной волны в замкнутом пространстве, – всех их завалило битым кирпичом и обломками кровли.
Бальк успел отползти на четвереньках от дверного проема, когда в сарай с ревом влетел первый фугасный снаряд.
Бальк лежал с открытыми глазами и не понимал, жив ли он, или его остывающий мозг все еще фиксирует происходящее вокруг, а тело уже умерло. Потом он услышал прорвавшиеся к нему, будто из преисподней, звуки. Вначале ему показалось, что это прямо над ухом стреляет через его голову противотанковое орудие.
Но потом увидел красноармейца с перекошенным от злобы лицом. Тот стоял на середине сарая и, передергивая затвор винтовки с примкнутым штыком, старательно прицеливался и торопливо делал выстрел за выстрелом.
– Колобаев! – окликнули его другой, видимо, офицер. – Отставить, Колобаев! Отставить!
Но солдат снова открыл затвор, выбросил на пол дымящуюся гильзу, судорожным толчком дослал в патронник новый патрон и так же старательно прицелился.
Теперь Бальк разглядел, куда стрелял солдат. В углу лежал, плотно прижав к животу босые ноги, второй номер Штриппель. Он еще двигался. Но очередной выстрел русского освободил его от предсмертных судорог. Штриппель выпрямился и затих. Рядом с ним лежал еще кто-то из расчета Пауля Брокельта. Но ни самого Брокельта, ни Буллерта, ни кого-либо из стрелков он не увидел. Из-под груды кирпичей торчал чей-то сапог с ровными рядами гвоздей. Вот и все, подумал Бальк, и ему стало жалко маму.
Он мгновенно представил, как ей принесут извещение о его гибели. Мама, мама… Она не переживет этого. Зачем я здесь? Кого я защищаю в этом проклятом сарае? Какую позицию? И он заплакал от жалости и к матери, и к себе."
"Видимо, он пошевелился или издал какой-то звук. Потому что красноармеец Колобаев тут же повернул к нему свое бледное лицо, тем же заученным механическим движением передернул затвор и прицелился.
