Отпила глоточек, и на языке взорвались пузырьки, в носу защипало.
Ожили музыканты, и Демьян за талию привлек меня к себе, положил ладонь на мою поясницу.
Я умею танцевать. В музыкальную школу меня водила мама. А после того, как папа ее выгнал из нашей жизни, я уже привыкла и бегала туда сама.
А теперь с удивлением замечаю, что Демьян тоже умеет танцевать.
И у меня с трудом получается не запутаться в ногах.
— Ох, – покраснела под его насмешливым взглядом, но взяла себя в руки.
И еще раз мысленно поразилась.
Я знала, что он пластичный, пусть и такой большой, тренированный, это видно даже по походке – есть неповоротливые быки, а есть такие, как Демьян – по-звериному гибкие, плавные.
Сейчас он меньше всего похож на бандита. Неотразимый, уверенный, в дорогущем костюме, мы двигаемся по залу, и я не вижу никого, кроме него.
— Ты учился танцевать? – не выдержала.
— В детском доме. Была одна девочка. Про нее даже в газетах писали, называли юной королевой бурлеска. Но не сложилось, – он невесело хмыкнул.
— Родители погибли, и она попала к нам. Постоянно молчала. Вся в синяках ходила, девчонки били. А я как-то ночью увидел. Она танцевала. В актовом зале, без музыки. Потом начал каждую ночь туда приходить. И она каждую ночь танцевала.
Кружимся по залу, и я слушаю, открыв рот, из Демьяна часто слова не вытянешь, а тут он сам рассказывает. Что-то о себе. И улыбается.
— А дальше что было? – спросила и чуть сжала его плечо. — Вы подружились?
— Не то чтобы. Я пацан, она девчонка. Но ночами встречались в актовом зале.
Я ее драться учил, давать сдачи. А она меня танцевать. Что-то такое получалось. Жестоко-красивое.
Сглотнула, почувствовав вдруг укол ревности к этой девчонке из детского дома. И тут же устыдилась своих мыслей.
Я точно спятила.
От его откровенности.
В другом свете на него посмотрела.
— Где сейчас эта девочка? – выдавила.
— А что? – Демьян чуть сощурился, остановился и залпом допил шампанское, отдал официанту бокал.
Танец кончился, а вместе с ним и история, кусочек его жизни, что он мне приоткрыл, показал, и снова задернул черную штору.
Превратился в себя обычного, невозмутимого, такого далекого.
А мне мало, как воздуха не хватило, пусть бы он еще говорил, продолжал.
— Ты влюбляешься, Алина, – сказал он и посмотрел на меня в упор, взглядом подчинил, подавляя желание отвернуться. — Да?
Он все видит.
Ну конечно.
У меня на лбу написано.
— Нет, – заспорила, нервно поправила волосы. — Просто проявляю участие.
