А какие мы кулаки? Тятя с мамой работников отродясь не держали, скотину сами обихаживали, овёс сеять да молотить никто не помогал. – Хоть голос незнакомки изредка подрагивал – глаза смотрели сухо и твёрдо. Так бывает, когда беда столь велика, что никаких слёз не хватает излить горе наружу.
Не скрывая сочувствия, Аня подала странникам каравай хлеба и отварную курицу:
– Куда вы теперь?
Со сдержанным достоинством приняв подношение, девушка ответила:
– Идём в Ленинград. Говорят, город большой, авось посчастливится работу найти.
Только, боюсь, не дойдём мы. Мать от горя совсем обессилела, а третьего дня мы пятилетнего братишку схоронили.
Стремительно пустела и Дроновка.
– При купце Веснине у нас было почитай триста дворов, – загибали пальцы старики на завалинках, – опосля революции осталось с полтораста, а сейчас гляди – церква порушена, половина изб заколочена. Весь народ разбежался.
Иной раз, с горечью глядя на искорёженный фундамент Дроновской церкви, Аня думала, что с неё и началась гибель села.
Так случается, когда в могучий дуб, стоящий посреди живописной поляны, бьёт молния и он падает, подминая под себя тугую поросль, которая не в силах оправиться от тяжести и вырастает корявой и уродливой.
Вольготно в Дроновке себя чувствовала лишь Фимка-комсомолка. Сжимая в кулаке тонкую тетрадку, она ходила по домам и старательно переписывала имеющееся у хозяев добро, предварительно густо обслюнявив огрызок химического карандаша.
– Снова война, – сказал однажды про коллективизацию Алексей Ильич, и по его помрачневшему лицу Аня поняла, что того мучают какие-то тяжёлые мысли, оставшиеся от прошлой жизни.
Крикнув Нгуги, чтоб привёз из Олунца свежих газет, хозяин заперся в своём кабинете и погрузился в чтение. Через закрытую дверь Аня слышала, как он в ярости стучит кулаком об стол, на чём свет ругая советскую власть.
– Нет! Мы не этого хотели, – заявил он Нгуги, когда тот пришёл позвать массу к обеду. – Дальше так продолжаться не может! Я буду писать Кобе.
На немой вопрос Ани Нгуги шепнул, что Кобой старые друзья по каторге называли самого Сталина, а он первый человек в стране.
Хотя письмо было написано и отправлено, настроение Свешникова становилось хуже день ото дня."
"Так случалось не раз. За пять лет, прожитых здесь, Аня привыкла, что жизнь Алексея Ильича разделена на периоды. Один серый – другой чёрный. Странно, но светлых промежутков между ними не было. Ни разу за всё время она не видела на лице хозяина даже тени улыбки.
