"
"Хозяин не мог сидеть сложа единственную руку, и всё время, пока они занимались или пока Аня решала примеры, чиркал что-то мягким карандашом на листе бумаги. Скосив глаза, Аня не отказывала себе в удовольствии полюбопытствовать, каждый раз наивно замирая от восторга при виде его художеств. Из книг она уже знала о великих живописцах, но утвердилась в уверенности, что ни один из них не рисовал так хорошо, как Алексей Ильич Свешников. То, что выписывал карандаш в его пальцах казалось уму непостижимо.
Два-три штриха – и на листе бумаги бушует порог Керста. Ещё штрих – и через мост мчится всадник с девушкой в руках. Но чаще всех хозяин рисовал незнакомку с портрета. Каждый раз она выходила разной: то весёлой, то грустной, то стоящей под берёзой. А однажды Алексей Ильич нарисовал её в подвенечном платье и фате и потом долго сидел в задумчивости, а ночью Аня слышала через распахнутое окно долгий протяжный вой, перекрывающий шум реки.
Занимался Алексей Ильич с Аней много: по пять-шесть часов в день.
Литература, физика, химия, математика, история и снова литература.
– Как одержимый, – охарактеризовал его усердие Нгуги. И пояснил: – Я думаю, что масса Алексей себя проверяет, не забыл ли то, что знал. Говорят, он раньше университет закончил. Учёный человек.
Сам Нгуги тоже старался передать Ане свои знания, и через год она уже свободно болтала с ним по-английски, лишь изредка уточняя новые слова. В Дроновку Аня почти не ходила, лишь в родительские субботы навещала могилку бабы Кати, сыпала на низкий холмик крошки хлеба для птиц и оставляла скромный букетик полевых цветов.
Год за годом текли незаметно. Нгуги почти не менялся, Алексей Ильич дряхлел, а Аня подрастала и расцветала.
* * *Беда пришла в Олунецкую губернию вместе с заковыристым словом «коллективизация». Эта беда оказалась столь велика, что докатилась даже до одинокого домика на порогах, через который потянулась длинная цепочка беженцев из окрестных деревень.
То были простые крестьяне, оборванные, голодные, с жалким скарбом в руках и детьми на закорках. Они шли куда глаза глядят и обречённо молчали, чуя близкую погибель.
– Раскулачили нас, – по-простому объяснила Ане усталая девушка лет восемнадцати, её ровесница, остановившаяся возле калитки. – Хозяйство вместе с домом в колхоз отписали, а нас на улицу выкинули. Мол, недостойны вы, кулаки-мироеды, работать в общественном хозяйстве.
