Он снова усмехается нелепости происходящего.
— Давай пей. Гордость потом врубишь.
Что он и делает, закашлявшись.
— Дай еще.
— Имей в виду, я расскажу всем.
— Туше. (признание поражения. — Прим. автора)
Мы оба слегка улыбаемся. Осушив еще пару крышек, Савелий говорит хрипло:
— Спасибо. Саша.
— Не за что. Постарайся дожить до больницы, сохранив руки и ноги. Тебе же их не ампутируют?
— Все. В порядке. Я чувствую. Почти пальцы. Черт.
Его сознание будто путается, и от страха я начинаю болтать:
— Это радует. Потому что ты уж очень мне нравился со всеми своими пальцами и прочими органами.
Савелий снова кивает. Не пойму, хороший ли знак, что он не развивает тему.
— Почему. Так холодно. Еще только. Сентябрь, — вопрошает он спустя пару минут, когда я разворачиваю «солярис» и выжимаю газ.
— Да, в следующий раз, когда захочешь погулять голым по пустырям, выбери июль.
Савелий бросает на меня убийственный взгляд, и я улыбаюсь тому, что он, кажется, оживает.
Сама изрядно нервничаю.
— Я ни разу не попадала в аварии и надеюсь, что сегодня не будет первый.
Не хотелось бы терять время.
— Все хорошо. Не переживай, — успокаивает он меня, стуча зубами.
— Да конечно уж. Вижу.
— Спасибо тебе. Спасла.
— Перестань.
Савелий снова подносит руки к радиатору. И я решаюсь на вопрос:
— Кто с тобой так?
Мурашит от осознания.
Он молчит, и я вкидываю:
— Ты же не лунатил? В этом случае оставаться с тобой на ночь опасно. Мало ли что придет тебе в голову?"
"— Это. Шут.... ка.
— Савелий!
— Бывают. Плохие.
Дни.
— У меня тоже бывали плохие дни, но я никогда не стояла на обочине голая.
Он дергается.
— Саша, — рычит хрипло. — Ты женщина. Это другое.
— Разве?
— Заткнись.
— Ладно, прости, — бормочу.
Савелий определенно не хочет обсуждать, где бы я стояла на трассе, и вот это наверняка хороший знак.
— Я просто не знаю, что еще сказать.
Он касается моей руки, но его пальцы такие холодные, что я машинально дергаюсь, и он, извинившись, поспешно отодвигается.
В салоне из-за печки трудно дышится, но Савелий продолжает дрожать.
А когда спустя несколько минут перестает, я не успокаиваюсь.
— Савелий? Сава?
Смотрю на него и понимаю, что он задремал. Интуиция шепчет: «Это плохо».
ПЛОХО.
Понятия не имею, можно ли ему спать! Господи! А вдруг он умирает? Прямо сейчас!
Умирает.
Ужас пронзает насквозь. С этой секунды мною движет, разумеется, страх за живого человека. И то, что это Савелий, не имеет никакого значения, я бы сделала это для любого другого.
Точно.
