На протяжении своей жизни, за исключением случаев, когда прикосновения были необходимы для заклинательской практики, за руку Чу Ваньнин брал только его наставник Хуайцзуй. А тут вот так вдруг этот только приступивший к обучению ученик, забыв о правилах приличия, крайне бесцеремонно схватил его за руку. Для него это оказалось полной неожиданностью[249.5].
Он уже собирался разозлиться, но, подняв глаза, увидел, что эта его персональная «маленькая неожиданность», подняв удивительно красивое, но все еще немного по-детски наивное, лицо, со всей серьезностью и очень искренне пообещала:
— Когда повзрослею, я куплю для Учителя много сладостей! — обращенное к нему лицо излучало безграничную нежность и теплоту.
— Я куплю для вас самые лучшие конфеты и сладости, сколько захотите, ведь моя мама учила меня, что нужно воздавать добром за благодеяние.
Не слишком преуспев в учении, этот ребенок долгое время жил в доме развлечений, поэтому его речь иногда выглядела довольно странно, а используемые им выражения звучали до смешного нелепо и не могли точно донести его мысль.
Однако Чу Ваньнин все понял и ошпаренный этими искренними словами, на несколько мгновений ошарашенно уставился на Мо Жаня, а потом быстро опустил глаза, так и не проронив ни слова.
Спустя некоторое время, когда вино, наконец, перестало жечь ему горло, Чу Ваньнин, неловко откашлявшись, с деланным равнодушием произнес:
— В будущем не повторяй эти глупости. И еще… — внезапно его охватило любопытство, — есть кое-что, о чем я хочу спросить у тебя.
— Конечно, Учитель, спрашивайте.
Чуть поколебавшись, Чу Ваньнин с некоторым смущением все же спросил:
— Тогда перед Пагодой Тунтянь было так много людей, почему ты поклонился именно мне?
Юный Мо Жань открыл рот, чтобы ответить…
В этот же миг его воспоминание неожиданно резко оборвалось.
Тасянь-Цзюнь с кувшином вина в руке встал прямо напротив впавшего в оцепенение Чу Ваньнина. Подняв палец, он бесцеремонно ткнул его в лоб.
— Что с тобой?
Приходя в себя, Чу Ваньнин медленно сфокусировал взгляд на стоящем перед ним Тасянь-Цзюне, на бледном лице которого застыло мрачное выражение человека, не знающего, что такое жалость.
Хотя он был по-прежнему красив, однако внешняя красота не могла скрыть внутренней жестокости этого тирана. Этот дикий зверь с парой острых соколиных глаз уже давно не был тем пылким юношей, которого он помнил.
Все это в прошлом.
Чу Ваньнин вдруг почувствовал себя очень вымотанным и невероятно уставшим.
