— Если Учитель хочет мою жизнь, я, конечно, ее верну, — сказал Чу Ваньнин, — Жить четырнадцать лет или сто сорок, если все эти годы просто просидеть здесь, то, на самом деле, нет никакой разницы.
Выражение глаз Хуайцзуя вдруг стало совсем не похоже на того свободного от мирской суеты и соблазнов просветленного монаха, каким он представлялся миру. Всего на мгновение, но Мо Жань ясно увидел, как на его лице проступил темный отпечаток Сяо Маня.
Это была тень того самого юноши, что в ту дождливую ночь в Линьане совершил страшное предательство.
— Чу Ваньнин, — мрачно сказал Хуайцзуй, — если хочешь сейчас же от меня себя отрезать[240.2], я не буду тебя удерживать. Не будем считать все мои расходы на одежду и еду для тебя за эти четырнадцать лет, однако приобретенные знания и навыки ты должен мне вернуть.
— …
— Я хочу забрать твое духовное ядро, — чуть прищурив глаза, сказал Хуайцзуй.
Духовное ядро для совершенствующегося — это сама его сущность, и шэньму в этом не сильно отличалось от людей. Получив духовное ядро, можно было воссоздать еще одну версию Чу Ваньнина.
На сей раз он, конечно, не будет обучать его принятой среди людей морали и этике, также как не позволит ему следовать на поводу у своего сердца по пути добра и справедливости.
Он хотел духовное ядро Чу Ваньнина.
Сердце живого человека.
Чу Ваньнин некоторое время просто смотрел на него. Внутри храма мерцал свет и двигались тени. Подобно благоуханию сожженых во славу Будды благовоний из сандалового дерева, издали доносились отголоски голосов монахов, читающих вечерние сутры в главном зале храма[240.
3].
Голос Хуайцзуя опять раздался в ушах Мо Жаня, однако на сей раз всего-то пара полных тоски фраз, казалось, исчерпали отпущенные ему на всю жизнь мужество и силу.
За считанные мгновения голос Хуайцзуя состарился на сто лет.
— Стоя на коленях, он взглянул на меня, и я вдруг подумал: когда Будда простил смертных, что причинили ему боль, не смотрел ли он на них именно так?
— Он жалел своего палача. Жертва под ножом сочувствовала вымазанному в ее крови мяснику.
— Не надо! — просипел Мо Жань.
Блеснул нож, и он закрыл глаза, отчетливо слыша звук вонзившейся в живое тело стали. Мо Жань сжался и свернулся на земле, словно разрубленный червь.
— Не надо….
Горячая кровь хлынула ручьем, плоть отделилась от костей.
Тряся головой, рыдая и стеная, Мо Жань подполз к Чу Ваньнину и судорожно попытался трясущимися руками прикрыть его рану и влить в нее духовную силу, чтобы остановить кровотечение.
