Но не знающая жалости холодная сталь уже зависла у него над головой, и убийственное намерение полностью захватило сердце Хуайцзуя:
— Если сегодня вечером ты опять выйдешь за эти ворота, то больше не будешь считаться человеком из Храма Убэй, — сказал он. — Четырнадцатилетняя привязанность, а также наша связь ученика и наставника будут разорваны раз и навсегда.
— … — глаза феникса были все также широко открыты, вот только былая радость в них медленно сменилась изумлением, а потом безмерной скорбью.
Чу Ваньнин никогда не думал, что Хуайцзуй может быть таким непреклонным. В ступоре он замер на месте, и только губы его слегка пошевелились. Забыв о том, что это бесполезно, стоявший рядом с ним Мо Жань продолжал лихорадочно бормотать:
— Прошу тебя, скорее уходи. Убегай отсюда. Хватит разговоров, просто уходи.
Губы Чу Ваньнина шевелились, но ни одно слово так и не сорвалось с них.
Хуайцзуй пристально смотрел на него. Действительно, это была самая тяжелая и важная ставка из тех, что он делал в своей жизни.
Ваньнин всегда придавал большое значение отношениям. Эти четырнадцать лет лишь они двое составляли компанию друг другу, и сейчас разрубить их связь ученика и учителя вместе с годами привязанности было все равно что вспороть ножом его сердце. Он не сможет…
Чу Ваньнин встал на колени перед ним.
— … — Хуайцзуй в испуге застыл.
В оцепенении он продолжал мысленно твердить: «Нет, он не сможет решиться окончательно разорвать все и пойти своим путем».
Чу Ваньнин же поклонился ему до земли.
Один, два, девять земных поклонов.
Юноша поднял лицо. Его щеки были влажными, но в чистых и ясных глазах не было слез.
— Ученик Чу Ваньнин благодарит Учителя за кров и заботу, обучение и наставление, любовь и доброту. Отныне… — он тяжело сглотнул. Отныне — что? Он не понимал и не мог это выговорить.
Может, дело было в ночном холоде или в том, что погода переменилась, но в какой-то момент тело Хуайцзуя покачнулось, монашеская ряса, путаясь, затрепетала, когда новый шквальный порыв ветра наполнил его рукава.
Его лицо потемнело, взгляд наполнился лютым холодом, а с губ совсем пропал цвет. Он уставился на стоящего перед ним на коленях.
Этот кусок… дерева!
Чурбан!
Он гранил и полировал его, вырезал и расписывал, чтобы дать ему жизнь намазал кровью уголки его рта, тем самым заключив кровный договор. Он заботливо обучал и наставлял его, посвятив этому всю свою жизнь.
