Если раньше мы занимались любовью по меньшей мере два раза в день, то после того случая в больнице – ни разу. Словно то, что я и не думала делать всерьез, напрочь отбило его желание. Желание обладать мной. Любить… И вот ведь какое дело – лишь оставшись одна, я, наконец, понимаю, что его любовь была чуть ли не единственным источником, наполняющим меня жизненной силой. А ведь этот источник не просто иссяк. Он высох. И там, где прежде протекал бурлящий живительный поток, осталась лишь иссушенная спекшаяся пустыня.
Я постигаю, что есть одиночество.
Стоит признать, что раньше все же я не была одна. Да, умер папа, и мама уехала. Но вокруг меня всегда были друзья, был какой-никакой мужчина. А теперь у меня ничего не осталось. С Лерой отношения охладели, с другими подружками и вовсе сошли на нет. Я так и не сумела, наверное, их простить. За публичную поддержку Ильи, за слова сочувствия мне в личку. Хотя теперь я и не уверена в том, что они были неискренни. Вполне возможно, я просто себя накрутила. Надумала что-то, будучи не в себе, за это и поплатилась.
Но что об этом думать теперь? Никто не любит признавать своих ошибок. Мне остается жить своей новой жизнью. Которая так отличается от прежней…
Накладываю мазок за мазком. Отстраняюсь. Обычно я не пишу абстракционизм, а тут именно он и выходит. Мне не нравится результат. Картина получается слишком гнетущей. Здесь много красного и черного. Цветов, с которыми обычно я не работаю.
Вытираю кисть тряпочкой, смоченной в растворителе. Оборачиваюсь в поиске чехла и вздрагиваю, наткнувшись на тяжелый взгляд Князева.
– Что рисуешь? – интересуется он, поднося к губам стакан. Я поворачиваю мольберт. Руки немного дрожат. Не знаю, как это объяснить, но последние недели я живу в страхе. Которому, на первый взгляд, нет объяснений.
– Не слышала, как ты вернулся.
Иван молчит. Растирает ладонью небритые щеки и заходит в солярий, который отдал мне под мастерскую. Идет от одного полотна к другому. Их здесь немного. Осмотр заканчивается быстро.
– Ты разве забыла, что тебе сказал врач?
– Эм… О чем?
– Все эти испарения могут быть опасны для ребенка.
– Он снова отпивает из стакана. – Или ты не забыла? – подходит ближе. Его волчьи глаза – глаза больного хищника. Стою, загипнотизированная. – Может быть, ты специально, м-м-м? Травишь его?
Он безумен. Абсолютно и полностью. Его рука едва касается моего горла. И, конечно, она не имеет никакого отношения к удушью, что я ощущаю."
"– Нет! – мой голос похож на писк. Глаза слезятся.
