Тот еще в Архангельске зарекомендовал себя мастером подлогов и липы, любителем избивать подследственных. Ходили слухи, что на допросах он даже насиловал женщин.
— Нужно, — кивнул Игнатьев. — Как на пороховой бочке с ним. И нас погубит. И людей сколько невиновных еще под монастырь подведет. Ну какой же мерзавец!
— Страшный интриган… Вот почему так получатся в нашей службе. У нас или герои, принципиальные, справедливые, до последней капли крови верные Отчизне. Или беспринципные карьеристы, готовые отца родного продать, выбивать показания, подхалимничать, чинить произвол.
И как-то среднего не дано.
— Власть, Василий Степанович. Большая власть. И большая ответственность. Слишком много нам дано. Но много и спрашивается.
— Верно. Вот только одни цепляются за власть. Другие же несут на себе груз ответственности.
— Ну да. Рыцари ордена НКВД. И паразиты. Таковы люди. Может быть, когда ступим на Марс, там найдем других людей. Но никак не ближе…
У двух руководителей МГБ было явное ощущение опасности, исходящий от зама по следствию.
Свежа в памяти история с Абакумовым. И теперь Рюмин снова мог выйти наверх и повторить трюк — объявить, что руководство министерства покрывает врагов народа. Поэтому были проработаны неотложные меры, как донести до окружения Сталина и самого вождя сложившуюся ситуацию. Игнатьев подготовил докладную записку наверх, где осторожно намекнул, что сомневается в объективности расследований, которые ведет Рюмин.
А Рюмин побоялся повторить старый трюк. Понял, что время немножко изменилось и теперь можно попасть не в масть и сесть в камеру рядом с Абакумовым.
Ну а пока министр и начальник контрразведки дистанцировались от зама по следствию. Перестали приглашать его на совещания.
Ясный поручил передопросить свидетелей по делу врачей в обход Рюмина. Сам участвовал в допросах. И ощущение того, что большинство материалов липовые, постепенно приобретало характер стойкой уверенности."
"Дело врачей начинало трещать по швам. И все шло к тому, что оно развалится с треском, большую часть обвиняемых выпустят.
Уже начали освобождать людей, большинство из которых были заслуженные и преданные стране. И Сталин не возражал. У него отношение к этому делу постепенно начало меняться. Он видел перегибы. И последующая за этим делом вакханалия, борьба с космополитизмом, когда школьники отказывались учиться вместе с гнусными космополитами, тоже вышла за рамки разумного и беспокоила вождя.
Правда, эскулапов опасался Сталин все так же. Он занимался самолечением.
