В этих самых зарослях орешника они просидели до темноты, ловя отдаленные звуки пальбы. К вечеру пальба стихла, и на землю опустилась беззвучная, мягкая украинская ночь. Беглецы устроились кто как мог. Ася и Надя улеглись под деревом на кучу нападавших орехов. Но спать было невозможно — земля была холодной, зуб на зуб не попадал. Когда ночь начала редеть, со стороны села вновь послышалась стрельба. Палили долго. Потом все стихло. Сквозь ветви орешника можно было разглядеть холм на краю села и верхушку колокольни. На холме появился всадник.
— Наши… кажись, — неуверенно пробормотал председатель Совета.
Беглецы потянулись к поляне, поближе рассмотреть всадника. Он был в красноармейском шлеме. Подняв вверх винтовку, пальнул пару раз в воздух.
— Нам знак дает, не иначе."
"Измученные, замерзшие, голодные, они возвращались в село. Навстречу летели несколько всадников-красноармейцев, среди которых Ася узнала Вознесенского. Но сейчас она чувствовала не радость от предстоящей встречи и от того, что они оба живы, а лишь досаду и даже злость на мужа.
За то, что ввязался в эту войну, за то, что привез ее с ребенком сюда, в это пекло, а сам где-то скачет, за то, что подвергает ее опасности каждый миг, каждый день… Но ничего этого она не сказала. Когда Вознесенский поравнялся с ней и спрыгнул на землю, она попросила устало:
— Вознесенский, дай закурить.
Он достал папиросы, закурил одну и дал ей, показав, как и что нужно делать.
Они опустились на траву, и оба молча курили, думая каждый о своем.
— Я шляпку потеряла! — вдруг поняла она.
— Да Бог с ней.
— Нет, нужно найти. Жалко.
Она вскочила и торопливо двинулась в ту сторону, где накануне их готовили к расстрелу. Она шла по притоптанной вчера траве, тем путем, которым они убегали. Весь ужас пережитого возвращался к ней, доносил до сознания смысл произошедшего. Картина, накануне сжатая до одной пульсирующей точки, вдруг раскрылась, приобрела объем, краски — свет ясного осеннего утра беспощадно высветил суть. Она дошла до распадка и вдруг ясно увидела в своем воображении убитые тела сельчан и среди них свое — растерзанное, окровавленное.
Асю стало колотить. Она попятилась, торопливо отступила прочь, наткнулась на мужа, вцепилась в его портупею, уткнулась лицом в колючую ткань шинели. Рыдания сотрясали ее. Вознесенский терпеливо гладил ее по спине, говорил какие-то слова. Она не слышала слов, но его интонация и тембр голоса постепенно возымели свое действие. Она успокоилась, и они потихоньку двинулись к дому.
