— Твой-то усе воюет! Шоб сказилася тая война! — говорила бабка, собирая в миску круглые, красновато-желтые абрикосы. — То белые ж, то зеленые ж, а то Махно. Теперя же ж красные! И усим кушать треба. Дай, баба Ганна, курей, дай сало, дай горилки… Шоб у их повылазило.
— А где…
— Хто? Твой-то?
Ася кивнула.
— Да то ж носится. Лошадь вспенит, и то ж… Зеленых по лесам же ж шукають.
За плетнями на взгорке Ася увидела всадников. Они приближались к селу. Баба Ганна сделала ладошку козырьком.
— О! Це твой же ж и скаче, поди.
Вознесенский въехал во двор на коне. Спешился. Сдержанно улыбаясь, подошел к жене, подхватил на руки.
— На поправку пошла? Вот и молодец! Пойдем, покажу тебе сад."
"И он понес ее на руках, легкую как перышко — над бураками, над подсолнухами и кукурузой. Марусе наконец удалось догнать непоседу Юлика, и она потащила его с огорода. Алексей посадил Асю на траву и сам пристроился рядом. Увидев взрослых, мальчик вырвал руку и побежал.
— Тятя! — Он кинулся к Вознесенскому и обвил ручками его шею.
Оттуда боязливо и недоверчиво ребенок посматривал на Асю.
— Это его баба Ганна научила, — немного виновато объяснил Алексей. — По-своему.
— Не узнал! — ахнула Ася. — Он меня не помнит!
— Да нет же, Асенька! Просто, пока ты болела, мы его к тебе не подпускали. Он привыкнет. Правда, Юлик?
И Вознесенский поднял мальчика высоко, затормошил. Мальчик заливисто засмеялся.
— У них тут совсем нет бань, можешь себе представить? — говорил Алексей, растапливая летнюю печку, устроенную прямо посреди двора.
— Так я у бабы Ганны в сараюшке устроил помывочную. Хочешь взглянуть?
Вознесенский таскал ее по двору, все показывая, и она вместе с ним удивлялась, ахала и охала, пробовала абрикосы и крупные семечки подсолнечника. Вечером Вознесенский устроил баню — долго мылся в сараюшке сам, а потом, подхватив на руки, отнес туда Асю.
— Надеюсь, что сумею справиться сама, — сказала она, видя, что Вознесенский отнюдь не собирается уходить, а, притащив ведро с водой, намыливает пеньковую мочалку.
— Думаю, что какое-то время ты все же без меня не обойдешься. Подними руки.
Он легко стащил с нее ставшую неимоверно широкой рубашку, обнажив худые плечи и лопатки, полил из ковша и стал неторопливо тщательно намыливать. Он поворачивал ее, поливал водой, вновь намыливал, смывал. Наконец, завернув в полотняную простыню, поставил на лавку.
— Почему ты на меня так смотришь?
— Давно не видела.
— И все же?
— Сын меня не узнал. Муж крутит как неодушевленный предмет.
