Её этим уже не испугать. При её словах он разомкнул ладони и выпрямился. Сейчас скажет, чтобы она не лезла в это. – Знаешь, эти сёстры, они такие бестолковые! – Не дала ему возразить и заткнуть себе рот. Больше ничего не собиралась говорить. Предложение закончено и точка поставлена. Это не вопрос. На него можно не отвечать.
Он почти улыбнулся:
- Та же проблема?
- Нет. Намного хуже. – Придала голосу легкомысленность.
И так же легкомысленно подошла к нему слишком близко. А он не собирался упускать случай вцепиться в неё покрепче.
Весь день ждал этого. Как ошалелый подросток, страдающий от переизбытка гормонов.
Схватив, он резко притянул её. И даже не за руку. За юбку. Просто подцепил её за юбку. Бесцеремонно, так что швы затрещали. И опрокинул на себя словно она кукла безвольная.
Она задохнулась от неожиданности, от этого яркого собственнического всплеска. От такого примитивного поведения. От злости, которым было пронизано это движение. От резкости этого властного жеста.
Как тут не задохнуться: опоры под ногами нет, равновесие потеряно, голова вмиг кругом.
И сама в тесном плену понимая, что этот паритет, свобода и воля, с которой якобы контролировала ситуацию – ложные. Всё это иллюзия, чтобы потешить женское самолюбие. Ничего она не контролировала – ни тогда, ни теперь. Оказалась здесь и сейчас только потому, что он этого хотел.
Интуитивно Энджи выставила руки вперёд и упёрлась ему в грудь, пытаясь как-то совладать с собой, что было совершенно бесполезно и ненужно. Он так тесно прижал её к себе, что пошевелиться было невозможно.
Неудобно было нависать над ним вот так. Неудобно дышать, стиснутой в железных тисках.
Он расставил силки, а она попалась.
Птичка.
Не сейчас он их расставил. Давно уже. В самую первую встречу после их ночи.
Именно так она себя и чувствовала. Птичкой. Маленькой. Трепещущей. И сердце заколотилось как бешеное. И душа начала рваться. Метаться – оттолкнуть или принять, уйти или остаться. То, как он схватил её – резко и властно, - напугало, всколыхнуло всё внутри, слегка замутило.
- Птичка… - Всегда её так называл. И сейчас назвал. Прошептал. Прохрипел. Всегда, когда хотел подчеркнуть, что она ничего не решает.
Всё же, она дёрнулась, отталкиваясь, пытаясь восстановить равновесие. А он ещё безжалостнее стиснул.
Обнял, но это трудно назвать объятьями. Поцеловал. Но и это поцелуем не назовёшь. Накинулся на неё без всякой нежности - яростно и жадно. Без ласки. Без игривости. Не было в этом никакой сексуальности и эротизма.
