Не повысила голос, не закатила истерику, просто… была собой. Строгая, уверенная, как дирижёр на репетиции. И сразу стало ясно: главой семьи всегда была она. Отец — добрый, но фоновый. А она — бетон, несущая конструкция.
И вот теперь эта семейная идиллия влетела в мой вечер, как комиссия из главка с проверкой. С проверкой внезапной и комплексной.
— Как добрались?.. Мам… пап… — слова эти дались несколько с натяжкой.
Не привык я называть чужих людей так. Вообще не привык говорить эти слова, потому что в прошлой жизни вырос у бабушки.
Не повезло мне в той жизни с родителями, а теперь что? Привыкать, что та жизнь — прошлая?
Да нет, уже поздно…
— Проходи, — повторила Анастасия Егоровна. — Ужинать будем. Я борщ сварила, как раньше.
И тут меня осенило. Я понял, почему Максимка такой вырос. Всё просто. Когда мать решает за тебя всю жизнь — у тебя два варианта: либо ты тряпка. Либо… скрытый маньяк. Не с топором, как в телеке, а внутренний — такой, которого не видно. Она всегда знала, с кем сыну дружить.
Во что одеваться. Что думать. А он? Он стоял рядом, молчал, кивал. Один раз. Второй. На третий — уже сам не слышишь свой голос. Мамина интонация поселилась в голове и говорит вместо тебя. Не лезь. Не делай. Не думай. А потом ты вырастаешь. Формально — мужик. Паспорт есть, щетина пробивается. А по факту — тот же мальчишка, который боится ошибиться. Боится быть не таким. Боится, что его не одобрят. Боится быть собой.
Но есть и другие. Те, кто не прогнулся. Копили, терпели, сжимали зубы. А потом в один прекрасный момент у них р-раз — прорывает.
И вот уже бывший тихоня смотрит на мир глазами охотника. Потому что лучше быть охотником, чем жертвой. Лучше бить, чем снова стоять в углу. Такие матери растят свою тень. А тень — она не живёт. Она существует. По чужим правилам и с чужими страхами.
* * *Я переоделся в домашнее и потопал в ванную, смывать с рук грязь дня.
— Макс… — в проёме тихо появилась Машка. — Ну и мама у тебя… Как ты с ней жил, а? Мы только познакомились, а она уже успела прочитать мне лекцию о вреде курения, сказала, что у меня макияж «слишком легкомысленный», и попросила надеть что-нибудь более приличное.
Я теперь в махровом, как у бабушки. Они надолго приехали?
— Надеюсь, что нет, — усмехнулся я. — Потерпи вечерок. Я всю жизнь, похоже, терпел.
— Молодёжь! Борщ стынет! — донёсся из кухни голос Анастасии Егоровны.
Без крика, но интонация такая, что ноги Маши сами к кухне пошли. Чуть ли не шаг в своих этих тапочках чеканит.
