Стоило бы возмутиться, однако Альбург был не только загратийской столицей, но и сферопортом, а потому клиенты к Андреасу заглядывали самые разные, из всех уголков Герметикона, в том числе и из тех, где даже краем уха не слышали о приличиях. Будешь возмущаться — уйдет, обратится к конкуренту, а с работой сейчас не очень… Так что надо проглотить обиду и подождать, посмотреть, что за птица прилетела, и тогда уж решать, выставлять его вон или нет.
— Меня зовут Андреас Мерса, доктор алхимических наук, — с достоинством сообщил алхимик.
— Я…
Посетитель поднял руку, призывая Андреаса к молчанию, не оборачиваясь, протянул визитку, на которой значилось короткое: «Теодор Валентин», а сам продолжил изучать помещение. Покосился на прилавок, цокнул языком при виде раскрытой бухгалтерской книги, рядом с которой лежали четыре грязные ассигнации, брезгливо поморщился при виде двух простеньких акварелей на стенах и в тот самый миг, когда раздраженный затянувшимся молчанием Мерса открыл было рот для вопроса, поинтересовался:
— Вас зовут Андреас О.
Мерса?
Представление алхимика Валентин либо не расслышал, либо не пожелал расслышать.
— Да, — подтвердил Мерса.
— Четыре года назад ученый совет Гинденбергского университета Герметикона присвоил вам звание доктора алхимических наук?
— Совершенно верно. Но я хочу…
— Неважно.
Валентин выдвинул кресло для посетителей на центр комнаты, распахнул дверь и замер слева от нее. Не сообразивший, что происходит, Мерса вновь заговорил:
— Послушайте, я…
И снова был оборван:
— Постарайтесь произвести впечатление, синьор алхимик.
— Что?
А в следующий миг Валентин отчеканил:
— Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур!
И в лавку медленно ступил адиген. Чистокровный адиген, насколько в этом разбирался несчастный Андреас. От кончика носа до распоследнего заусенца. Хотя… откуда у адигенов заусенцы? Маникюр этому вельможе с детства делают лучшие цирюльники Герметикона.
— Мессер, позвольте вам представить Андреаса О.
Мерсу, доктора алхимических наук Гинденбергского университета Герметикона.
Андреас судорожно сглотнул и выдавил улыбку. Он искренне надеялся, что светскую.
Явившийся в лавку адиген был плотен телом и абсолютно лыс. Лет ему, как на глаз определил Мерса, было не более тридцати пяти — тридцати восьми, однако отсутствие волос, а главное — застывшее на лице высокомерие прибавляли Помпилио с десяток лишних.
