— Убрал эту проклятую цепь, не стал меня насиловать... думаешь, я все забуду?! Думаешь, хоть на каплю меньше стану тебя ненавидеть? Ошибаешься. Я ненавижу тебя всем своим естеством! Ты умрешь, и я занесу над тобой меч."
"Она шипела разъяренной змеей. Не говорила, а выплевывала слова, и голос ее звенел от отчаяния, срывался от боли, которая захлестывала ее с головой.
— Я ни на что не надеюсь, глупая ты пташка. А если хочешь пережить еще и завтрашний день, то закрой рот и ложись спать, пока стража не доложила о твоих криках моему брату.
Могла ли Талила попытаться убить мужа?
Могла.
Клятвопреступник снял цепь, которая сковывала ее руки. У нее остались лишь кандалы на запястьях что блокировали магию, но даже с ними она способна на многое. Задушить его. Пронзить мечом.
Но едва ли она одолела бы его без своей магии. Он был сильнейшим воином. Опытным, безжалостным, смертоносным. Император отправлял своего брата-бастарда в самые тяжелые походы; поручал самые грязные задания, и тот послушно исполнял все, словно натренированное животное.
Так было и с отцом Талилы. Клятвопреступник претворил в жизнь волю Императора, уничтожив всю ее родню. Оставил в живых лишь ее — последнюю из рода.
Последнего во всей Империи человека, который мог управлять огнем, ведь после смерти отца не осталось никого, кроме Талилы.
Неудивительно, что ей сохранил жизнь. Надеялись использовать. Словно мало им было боли и страданий, которые уже обрушились на Империю. Словно мало им было смертей, междоусобиц, восстаний и войн.
Император никак не мог насытиться. Он хотел больше крови. Еще больше власти. Еще больше завоеванных земель.
Но он ошибается, если думает, что Талила когда-нибудь станет ему в этом помогать.
Заскрипев от злости зубами, она бросила хмурый взгляд на Клятвопреступника. Тот продолжал лежать на футоне и смотреть в потолок, и больше не обращал на нее ни малейшего внимания.
Вот и славно.
Талила отчего-то дрожащими руками натянула кимоно на плечи и стиснула ткань на шее. Дышать сразу стало легче, и появилось призрачное ощущение защищенности, стоило скрыть обнаженное тело.
Неловко повернувшись на бок, она устроилась прямо на татами, где сидела, и подложила под щеку ладони. Ей пришлось прикусить губу, чтобы не застонать от облегчения, когда она выпрямила ноги.
Цепь не снимали с нее все то время, как заковали в родовом поместье. Долгих десять дней она провела в кандалах.
— Что ты делаешь? — ее муж резко сел на футоне, смотря на нее с нехорошим, опасным прищуром.
