Талила знала, что должна бы думать о последствиях. О том, что это изменит все. Но она не хотела. В этот момент не было ни «завтра», ни прошлого. Был только Мамору.
Ее руки скользнули вверх, по его плечам, по сильным напряженным мышцам.
Его пальцы прошлись вдоль линии ее спины, чувствуя, как ее дыхание меняется под его прикосновениями. Мамору не спешил, давал время ей привыкнуть, но и не медлил, и ей нравилась его решительность.
Когда их губы вновь встретились, в этом поцелуе уже не было сдержанности. Только жар, накопленный за долгие недели.
Талила отвечала на его поцелуи с той же жадностью, с той же жаждой, которая горела внутри нее. Она чувствовала, как он обнимает ее так крепко, что почти больно, но ей нравилась эта боль, нравилось то, как сильно Мамору стискивал ее плечи.
Они были слишком долго были друг для друга воинами и союзниками. Слишком долго скрывали свои чувства ради долга.
Но в эту ночь они были только мужчиной и женщиной, которые наконец позволили себе все то, что изо всех сил пытались подавить.
Талила провела ладонью по его спине, чувствуя под пальцами твердые линии старых ран. Некоторые она знала — видела их в те ночи, когда он горел в лихорадке. Но другие…"
"Ее пальцы погладили длинные шрам, который тянулся от плеча вниз, к лопатке.
— Откуда этот? — спросила она почти шепотом.
Мамору не сразу ответил. Он глубоко вдохнул, словно вспоминая.
— От брата.
Талила сделала жадный вдох и не сказала ничего. Вместо этого наклонилась ближе и осторожно провела губами по линии его шрама.
Мамору вздрогнул.
Не от боли.
А затем он потянулся к ней. Его пальцы легли на ее плечо, скользнули вниз, вдоль руки, до тонкой, почти незаметной линии, пересекавшей кожу у локтя.
— Это? — спросил он.
Талила не отвела взгляда.
— От отца.
Он нахмурился, привычно свел на переносице брови, и ей сразу же захотелось их разгладить. Она накрыла руку Мамору своей.
— Они делают нас теми, кто мы есть, — сказала она.
Мамору кивнул, а затем наклонился ближе, касаясь губами ее шрама.
— Тогда я хочу узнать тебя всю.
Ее сердце пропустило удар. Помедлив, она прикрыла глаза. И больше они не говорили.
Поцелуи становились глубже, требовательнее, и Талила чувствовала, как остатки привычной сдержанности Мамору испаряются. Он почти потерял над собой контроль и держался лишь за мысль, что не хочет сделать ей больно, не хочет ее напугать.
Ткань их одежды шелестела в тишине шатра, когда они снимали ее друг с друга хаотичными, нетерпеливыми движениями.
