Орудовали не уголовники. Данную публику интересует только выгода, а в упомянутых случаях профитом даже не пахло. Работали обученные спецы.
Особенно тревожил случай с похищенными пленными. Война гремела в Молдавии, перемещалась на Украину. Кому и зачем за линией фронта понадобились подобные специалисты? Это явно соответствовало мнению Шлехтера. Но оставалась интрига – где теперь эти полковник и подполковник? Уже сбежали из города? Это трудно, даже имея связи и каналы. До сих пор сидят в катакомбах, где условия хуже, чем в тюрьме? Хорошенькое же освобождение…
Глава четвертая
В офицерской столовой кормили сносно, но как-то пресно.
После ужина майор вернулся в отдел. Там уже сидели оперативники с лицами, как у той несоленой барабульки, которую он только что съел.
– И что такие кислые, товарищи офицеры?
Они вразнобой стали подниматься. Судя по минам, достижений в работе не предвиделось.
– Да сидите уж. Разрешаю не перебарщивать с субординацией – при условии что будет работа. В противном случае всех ожидает палочная дисциплина.
Ладно, отдыхайте, можете чаю попить. Все поужинали?
– Ага, товарищ майор, – кивнул Чумаков. – Каша, рыба барабулька и даже компот из опечаленных сухофруктов.
– Завтра будут щи, – сказал Бабич. – Ну, в смысле то, что наш повар называет щами… Щи да каша…
– Это борщ, – возразил Бабич. – В нем плавало что-то фиолетовое – это могли быть свекольные очистки…
– Так, стоп, – сказал Алексей. – Спор насчет борща и щей оставим кулинарам. Посидите минутку, если нет желания вскипятить чайник.
Он смотрел на них украдкой, долистывая материалы о людях, сотрудничавших с сигуранцей. Казанцев завел старинный примус, взгромоздил на него прокопченный чайник. Чумаков сидел за своим столом, тоже что-то листал, напевал песни советских композиторов. Бабич курил, задумчиво пускал дым в сторону форточки. Потом поднялся, открыл ее. Осадчий сидел на своем рабочем месте, тоже возился с бумагами. Было как-то тихо.
– И что затихарились, как мыши на Привозе? – Лавров захлопнул пыльную папку, невольно вздрогнул, когда из нее выстрелила струя пыли.
Чумаков продолжал напевать. Бабич меланхолично смотрел в окно.
– Паша, кончай выть, – поморщился Осадчий. – Чего распелся, как в консерватории?
Чумаков осекся на словах «тот никогда и нигде не пропадет», тяжело вздохнул.
«Нелегка жизнь советского контрразведчика», – подумал Лавров.
– Докладывайте, как там наша головная боль?
– Если вы имеете в виду автобазу, то похвастаться нечем, – признался Казанцев.
