Точнее – на диван, старый, скрипучий, с проваленной серединой.
Мелькнуло: «Сколько здесь всего было, наверное.
Да и наплевать. Сейчас здесь я и он».
И снова были счастье, боль, разрывающая сердце, необъятная нежность, чуткость ее пальцев, дыхание в такт, такая отзывчивость и внимание…
Максим был растерян. Ошеломлен и испуган. И, кажется, счастлив.
Картошку все же дожарили, но далеко не сразу. Голодные, как дикие звери, набросились на неприхотливые яства. Запихивали в рот ложками, позабыв про манеры, давились, смеялись, мычали с полными ртами, закатывая глаза от удовольствия.
После обеда (ужина?) Максим снова растапливал камин, а Аля мыла посуду. «Обычная семейная жизнь», – подумала она. Хотя познания в этом у нее были весьма приблизительными. Наблюдать обычную семейную жизнь ей не пришлось.
Все впереди."
"Уснули поздно, часа в четыре. Между бесконечными разговорами – теперь говорила она – пили чай, любили друг друга, проветривали дымную комнату, мерзли, подтапливали камин, пили холодную воду – от частика и огурцов пропадали от жажды.
Максим слушал ее молча, не задавая вопросов. Иногда гладил ее по голове. И наконец не выдержали, уснули.
Перед сном Аля успела подумать: «Как же я нечеловечески счастлива! Говорите, так не бывает? Ага, как же! Бывает. И еще как. И я, кстати, всегда это знала».
На следующий день был лес и жареные опята все с той же картошкой, снова жажда и бесконечные чайники чая, холодная вода с металлическим привкусом и разговоры, разговоры… и, конечно, объятия, страсть.
Максим был удивлен. Такого он не ожидал. Не от Али – от себя. Вот как, оказывается, бывает…
В воскресенье вечером в электричке Аля вспомнила о Юре.
Этот вопрос надо закрыть, иначе ба от нее не отстанет.
Выйдя на Казанском, позвонила из автомата.
Трубку взял Юра. Услышав Алин голос, долго молчал.
– Ты меня слышишь? – разозлилась она. – Или перезвонить?
– Слышу, – ответил он. – Сейчас не могу говорить, маме нездоровится. Да и поздно уже – она разволнуется, куда это я на ночь. Давай завтра, а? В районе восьми?
– Семи, – ответила Аля.
– В восемь я уже на работе.
Юра, Юрий Котиков, товарищ Фуражкин, дорогой милицейский, из головы вылетел в ту же минуту.
В метро она задремала, чуть не проехав свою остановку.
Когда открыла глаза, увидела напротив немолодую пару, мужа и жену, нарядных и усталых, видно, ехавших из гостей.
У мужчины был расстегнут ворот белой рубашки, и галстук съехал набок. У женщины подтекла косметика и обнажились все имеющиеся морщинки.
