Оправдывался – с твоей яркой, цыганистой красотой в самый раз! Ну да, жена цыганского барона. Я сразу засомневалась, пошла к ювелиру. Ну а тот сомнения мои подтвердил: дешевка, Сонечка. Пяти копеек за них не дам. Так вот, они пропали.
– Ты уверена? – Аля хваталась за последнюю надежду. – Точно все проверила, пересмотрела? Может, убрала куда-нибудь далеко? Ну раз не носила. Убрала и забыла? С тобой, ба, это бывает. Ты сто раз сама рассказывала! Вот я просто уверена – начнем искать и точно найдем. Ты же сама говоришь – памяти нет, голова садовая, засунешь куда-нибудь, потом находишь в другом месте.
Помнишь, как ты искала свое пенсионное удостоверение? А дедову медаль «За доблестный труд»? – Аля постаралась беспечно рассмеяться. – Ну, вспомнила? Все, ба. Полчаса отдохну, и начнем по новой. И я просто уверена, понимаешь?
Софья Павловна выглядела растерянной, даже подавленной.
– Видишь ли, Аля, обвинять человека в воровстве – последнее дело. Тем более в недоказанном воровстве. Тем более человека знакомого, даже близкого, как бы ты к нему ни относилась.
Мне все это очень трудно и неприятно. Ладно, твои сомнения принимаю, ты права. Память подводит. Ладно, Аля, поспи. На тебя страшно смотреть. А потом разберемся. Но чует мое сердце…
– Ба, – крикнула Аля, – ну хватит!
Конечно, не уснула – какое! Полчаса провалялась, крутясь с боку на бок и проворчав: «Уснешь тут с вами», – со вздохом поднялась.
Перевернули всю квартиру. Залезли туда, куда, кажется, не залезали лет сорок. Перетрясли все вещи, вытряхнули все коробочки и шкатулочки, коих у Софьи Павловны было великое множество.
– Какая же я барахольщица! – смущенно приговаривала она. – Но в основном это подарки, Аля! Палех этот, хрусталь. Вазочки эти дурацкие, плошечки, рюмочки, икорницы, конфетницы. Кошмар, да и только! Слушай, а давай от всего этого избавимся? Ну зачем это нам, да еще и в таком количестве? Отнесем в комиссионку, выручим хоть какие-то деньги! А главное – освободимся от хлама! И пыли станет в сто раз меньше.
Я никогда не была барахольщицей, а вот дед твой, великий писатель, ко всему этому относился с большим уважением и трепетом, особенно если на вазе или тарелке была гравировка. Вот, смотри, – она взяла в руки вазу. – «Дорогому и безмерно талантливому Льву Николаевичу Добрынину от горячего поклонника и верного друга Черкашина А. В.». Господи, сейчас и не вспомню, кто такой этот Черкашин, горячий поклонник и верный друг, – бормотала усталая бабушка.
