Это был гранатометчик с фаустпатроном! Выстрел оказался неудачным. Граната рванула там, где никого не было.
Подпрыгнул перевернутый мотоцикл, отвалилось колесо, куда-то покатилось. Стали видны не только ноги в армейских ботинках, но и тело немца. У него было раздавлено практически все, кроме лица, украшенного мотоциклетными очками.
Еремеев от неожиданности вывернул баранку. «Виллис» перепрыгнул через бордюр, устремился по касательной к зданию и лишь чудом не протаранил фундамент.
— Пригнуться! — выкрикнул Павел.
Но все обошлось.
Двое автоматчиков мигом метнулись в ротонду, запрыгали по лестнице, взлетели на крышу, прикрывая друг друга из автоматов. Там учинился грохот, кто-то визжал, сыпались кирпичи. Потом снова затопали сапоги.
Первым на улицу выскочил молоденький раскрасневшийся сержант с двумя автоматами.
— Мужики, вы не поверите! Смеяться будете!"
"За ним усатый ефрейтор волок за ухо визжащего мальчишку лет двенадцати. Тот извивался, колотил ручонками. Подпрыгивала каска на голове.
Ее держал ремешок на подбородке. Каска была непростая, с рунами, отпечатанными на трафарете. Пацан явно снял ее с головы мертвого эсэсовца.
Вторая рука ефрейтора висела плетью, с прокушенного запястья сочилась кровь. Мальчишка сопротивлялся, сумел извернуться и врезать освободителю немецкого народа кулачком под дых. Ефрейтор окончательно рассвирепел и наградил пацана оплеухой. Тот не унимался, исступленно орал, получил сапогом по заднице и покатился в кирпичные обломки. Но улизнуть он не успел.
Ефрейтор схватил его за шиворот. Ухо у пацана распухло, как пельмень. Слезы брызгали из глаз.
— Ну и где смеяться? — неуверенно спросил долговязый красноармеец.
— С фаустпатрона вжарил, гаденыш, — морщась от боли, пожаловался ефрейтор. — Гитлерюгенд, мать его! От горшка два вершка, а туда же, за фюрера, за великую Германию. Руку прокусил, болит, мочи нет.
— Что это за гитлерюгенд? — спросил кто-то из толпы.
— А это то же самое, что пионеры, только наоборот, — послышалось объяснение.
— Юное поколение. Фашисты им с раннего детства мозги конопатят, лапшу на уши вешают, а дети ведь очень податливые. Мамка у него, наверное, есть, сидит где-нибудь в бомбоубежище.
— Ага, ждет сыночка с фронта, — заявил ефрейтор.
Паренек задрожал, зашелся тоскливым ревом. Он опять начал дергаться, кричать какие-то гадости.
— Да отпусти ты его, Ефремыч, — посоветовал сердобольный служивый. — Он больше не будет, пусть к мамке тикает. Смотри, какой перепуганный.
