— Кто они?
— Ну кто? Скрыпаченко, конечно, — сказала Глафира Сергеевна на этот раз торопливо, точно боясь, что кто-то помешает ей договорить до конца, — и Крупенский, и Мелкова. Но тогда, по-видимому, материала было маловато.
— Какого материала?
Она улыбнулась, но глаза остались неподвижно-мрачными на желтом, отекшем лице.
— Материала для следствия, — сказала она. — И вся эта банда, я уверена, сегодня сидит у нас и торжествует.
— Почему торжествует?
— А потому, что дела идут и даже очень. Вы смотрите с удивлением, вам трудно поверить?
— Да нет, не трудно, но когда я думаю о Валентине Сергеевиче…
— Представьте себе, да, — живо отозвалась Глафира Сергеевна.
— Причем очень характерно, что даже вам это кажется странным. Уж кто-кто, а вы, кажется, должны были бы… Вы думаете, он не может зарезать?
— Как зарезать?
— Очень просто. И знаете ли, что я вам скажу, — помолчав, продолжала Глафира Сергеевна, — таких, как он, сотни. Куда там — тысячи! И они держатся друг за друга. Боятся и ненавидят и все-таки ох как держатся, как старательно прикрывают друг друга!
Она помолчала.
Она была в платье с короткими рукавами, и полные, еще красивые руки были открыты почти до плеч.
— И его зарежут.
— Кого?
— А Валентина Сергеича! Ведь это только кажется, что он в этой компании главный. Командуют-то они, а он только делает вид, что главный. Он им надоел.
— Как надоел?
— Очень просто. Он все-таки вежливый и действует не торопясь, старомодно, и с ним нужно долго разговаривать и поддерживать эту игру.
А они торопятся. Им, в сущности, только его слава нужна, а его самого они хоть сейчас выбросили бы на помойку. И еще выбросят. Я, впрочем, этого уже не увижу.
Мне вспомнился разговор с Рубакиным прошлой зимой, когда я жаловалась ему на «слухи», мешавшие нам работать над крустозином.
— Вот. Теперь слушайте. — И Глафира Сергеевна нервно расстегнула и застегнула сумку (она пришла с большой, изрядно поношенной сумкой и во время нашего разговора не выпускала ее из рук). — Самого главного я вам еще не сказала.
Они сделали так, что Андрея не могли не арестовать. Это было бы чудо.
— Как не могли?"
"— Подумайте сами: если по крайней мере три свидетеля, да еще всеми уважаемых, известных в науке, в один голос утверждают, что он совершил преступление, — у кого же хватит смелости не посадить его? Тем более что для того, чтобы посадить, никакой смелости не надо! Я сама все это раскумекала, — с оттенком трогательной гордости сказала Глафира Сергеевна.
