У нее в глазах всегда было что-то неподвижное, мрачное, но теперь этим мрачным огнем было озарено все погрубевшее лицо с тяжелыми складками на подбородке, с опустившимися углами губ, как у человека, привыкшего плакать.
— Это ваш отец? — вдруг спросила она. (Отец вошел и вышел.) — Я помню его еще по Лопахину. У нас ведь в Лопахине лавка была, и он одно время служил в этой лавке. Моей мачехе — она вела дело — пришло в голову, чтобы в нашей лавке, как в Москве у Мюра, швейцар открывал покупателям двери. И вот ваш отец, на удивление лопахинцам, одно время стоял у дверей и, кажется, был очень доволен.
А потом он, помнится, что-то сделал… Да, вспомнила: пропил ливрею, — сказала она со смехом. — И бесследно пропал.
— Глафира Сергеевна, простите, я устала, у меня был очень тяжелый день. И если вы пришли для того, чтобы…
Она перебила меня:
— Нет-нет. Я знаю, вы думаете, что я плохой человек. Это верно. Но мне, видите ли, было трудно понять, что я плохой человек, а ведь это само по себе доказывает… Татьяна Петровна, дайте мне чашку чаю, — вдруг попросила она, — а то я сегодня с утра хожу по Москве.
Вот в лимитном, например, купила шелку на платье, думала, станет легче, это у меня прежде бывало. Нет, не стало.
Я пошла за чаем и, вернувшись, увидела, что она сидит, подняв голову, с закрытыми глазами.
— Да, чтобы не забыть! У вас давно не было писем от Мити?
— Вовсе не было, только с дороги.
— Тогда нужно узнать, вот только не знаю где. С ним что-то неладно.
— Как неладно? Что вы хотите сказать?
— Бог с вами, — испуганно сказала Глафира Сергеевна, — вы побледнели.
Ничего особенного. Просто как-то между прочим он… — это «он» было произнесено с ударением, и я поняла, что она говорит о Крамове, — он сказал, правда, неопределенно, что там в Митиной экспедиции что-то случилось. Я тогда же решила непременно вам сообщить, чтобы вы разузнали. Я беспокоюсь, — прибавила она просто. — Я ведь все-таки привязана к вашей семье.
Глафира Сергеевна выпила чай и с сомнением поглядела на хлеб.
Потом взяла ломтик и на него тоже посмотрела с сомнением, точно не знала, сумеет одолеть его или нет."
"— Но я почему-то думаю, что с Митей все будет прекрасно. Он любит жизнь, он счастливец, и, в сущности, ему не повезло только со мной. Правда, крупно. Но он справился. А новая его — он мне рассказывал — совсем другая. Ей, кроме любви, ничего не надо. Простите, что я так много болтаю, — прибавила она с изяществом, напомнившим мне былую Глафиру.
