— Тогда исправьте. Дорогой Николай Львович, если бы вы знали, как я счастлива, что вы встретили меня так сердечно. К вам прислушаются, вас знает весь мир.
Сердито посапывая, дед подписал письмо и, слегка пошатываясь на длинных ногах, прошелся из угла в угол. Он был взволнован.
— Черт знает что такое, — сказал он. — Я буду счастлив, если это письмо поможет Андрею Дмитриевичу. Да. Но следует, мне кажется, действовать иначе.
— А именно?
— Обратиться в правительство, — грозно нахмурившись, сказал дед.
— Поехать и объяснить. И, в свою очередь, потребовать объяснений.
— Николай Львович, дорогой…
— И в свою очередь потребовать объяснений, — не слушая и сильно взмахнув рукой, сказал дед. — Личность заметная, с заслугами, член партии. Как же так? Воевал?
— Да, то есть не участвовал в боях, но полгода провел в Сталинграде, и еще в феврале…
— Все равно воевал, — утвердительно сказал дед. — Работник первоклассный. Человек дела. Кто же у нас лучше, чем он, разбирается в практической эпидемиологии? И такого человека сажать! Да я только что в «Правде» прочел, что наши войска на Калининском фронте за три месяца подобрали более двенадцати тысяч сыпнотифозных, освобожденных из плена.
В Смоленской области натуральная оспа. Дизентерия поголовная. В городах освобожденных ни воды, ни света, воздух отравлен.
Немного дрожащими руками Никольский стал шарить на столе — должно быть, искал газету. Он побагровел, и я испугалась, что ему может сделаться дурно.
— Николай Львович, садитесь, дорогой, поговорим спокойно.
Вы сказали — обратиться в правительство. Но как это сделать?
Он сел, вытянув длинные ноги, и принялся сердито стучать пальцами по ручке кресла.
— Вот теперь давайте подумаем, как это сделать.
И дед замолчал. Я подождала минуту, другую. Ровное дыхание послышалось. Темная сморщенная рука упала на колени. Большое веко поднялось, потом опустилось. Дед спал, склонив на грудь большую голову с пергаментными мешочками у глаз и старческими меловыми висками.
"
"Белянин — разахавшийся, растерявшийся, дважды проверивший, плотно ли закрыта дверь его кабинета, с испуганными глазами на красном мясистом лице. Знаком ли он с Рудиным? Разумеется. Более того, у них превосходные отношения. Но захочет ли Рудин подписать это письмо — кто знает? Он, Белянин, думает, что едва ли. Рудин человек неожиданный, со странностями, проще говоря, взбалмошный, и что ему взбредет в голову, вообразить невозможно.
