Дежурные в огромных шубах неподвижно сидели у ворот."
"— У берега лед был еще нетронутый, крепкий, с темной тропинкой, по которой переходили Оку, — продолжал все с бо́льшим волнением Володя. — Я выбежал на эту тропинку, но она сразу пропала, а впереди открылась большая полынья, — наверно, в этом месте зимой выпиливали лед для складов. Ребята закричали, но голоса донеслись чуть слышно, да и не до них мне было теперь. Мне казалось, что я один на один схватился с этими льдинами. Я прыгнул и провалился, вылез и опять побежал, и нужно было сразу решать, куда броситься снова.
Мы были уже недалеко от Серебряного переулка. Патрульные встретились на Арбате, приостановились, хотели проверить документы, да, видно, раздумали, двинулись дальше. Синие лампочки горели под уличными часами.
— Берег был теперь близко, но до него не дойти, только доплыть. Вдруг стало тихо, и я увидел, что стою на огромной льдине, у которой чуть слышно плескалась вода — совсем другая, прозрачная, пронизанная светом. И в глубине мелькнуло дно, песчаное, плотное! Дно, по которому можно добраться до берега — недалеко, только двадцать или тридцать шагов, а там — люди, которые что-то кричали, бежали…
Пора было прощаться, потому что мы стояли у подъезда, и этот вечер, так не похожий на другие вечера, в моей — и Володиной? — жизни, кончился вместе с его рассказом.
Я протянула ему руку. Он поцеловал ее задумчиво и тоже как-то на память.
— Вот так-то, — сказал он грустно. — И ты знаешь, мне часто кажется, что я все еще иду к тебе среди этих сталкивающихся льдин.
Мы простились, условившись встретиться завтра — на площади Пушкина, в половине седьмого.
И Володя ушел, а я осталась одна. Дежурный узнал меня, поздоровался и пошутил что-то насчет подозрительных ночных возвращений. И я пошутила и засмеялась, и не было ничего особенного в том, что мы условились встретиться завтра, и нечего было, поднимаясь по лестнице, трогать ладонями горящие щеки.
У меня был свой ключ, я открыла, зажгла свет в столовой — и сразу же погасила: на окнах были почему-то не опущены шторы, но в комнате светло от луны.
Отец сидел на диване, опустив голову в руки, и плакал.
— Что с тобой? Что случилось?
Он вскочил испуганный, дрожащий.
— Ничего, ничего. Тут звонили… Тут тебе звонили…
— Кто звонил? Да говори же, папа!
— Он хотел приехать… Он… он приедет. Он сказал, что хорошо, что тебя нет дома, потому что я могу… я должен… Но что я могу? Что же я могу, боже мой!
— Кто сказал? О ком ты говоришь?
— Не… не помню.
