Уже были обруганы Ровинский и другие бездарные, по мнению Мити, советчики Андрея. Уже раз десять братья вернулись к сотруднику иностранной миссии, который, к счастью, не зашел посмотреть на зараженных мышей. В общем, Митя утверждал — и это была неожиданная точка зрения, — что эта история доказывает только одно: сыпнотифозная вошь, по-видимому, не является единственным источником заражения.
— Чтобы согласиться, — с досадой сказал Андрей, — нужно только одно: забыть все, чему нас учили в институте.
— Вот и забудь! Иногда это полезно.
Андрей махнул рукой:
— Да пропади она пропадом, эта история! Не хочу я больше говорить о ней. Расскажи лучше о себе. Черт знает как мы за тебя волновались! Таня, он не хотел рассказывать, пока ты не придешь!
Я разогрела кашу, Митя достал из заплечного мешка консервы и шпиг, и мы устроили великолепный, давно невиданный ужин с настоящим кофе, который я сварила по всем правилам «кофейного» искусства. В комнате было тепло, и, хотя печка время от времени «отказывала» — дым валил в комнату, а из колена трубы, заправленной в форточку, начинала капать черная жидкость, — братья объявили, что «банкет удался».
Последние годы так редко удавалось видеть их вместе! В юности они были совсем не похожи, а теперь то в движениях, то в интонации вдруг мелькало необыкновенное сходство. Младший стал немного горбиться с годами, старший по-прежнему держался по-военному прямо. Младший был, как всегда, нетороплив, в старшем то и дело закипало нетерпение — в особенности когда нужно было выслушать собеседника, этого он никогда не умел.
Младший, как всегда в эти редкие встречи, был полон делами, мыслями, надеждами старшего брата. А старший был полон только собой и рассказывал о себе с легким оттенком хвастовства, нисколько не уменьшавшегося с годами.
Он был действительно болен дизентерией, и очень тяжелой, когда немцы взяли Ростов. На третью неделю он начал вставать, и в этот день у его дома остановилась легковая машина. Какой-то человек в штатском, с цветком в петлице и с драгоценной тростью в руке поднялся по лестнице и на чистом русском языке спросил профессора Львова.
Разговор был короткий. Через четверть часа машина уехала, а профессор позвал старушку-домработницу и спросил, не хочется ли ей поехать с ним в город Берлин.
— Не хочется, — сказала старушка.
— Ага. Вот и мне не очень. А ведь обещают полмира.
Старушка сказала, что ей не нужно полмира.
Он уложил свой заплечный мешок и, когда стемнело, вышел из дому.
