— Не мне утешать вас в этом горе. Но ведь это все равно произошло бы, рано или поздно. Так уж лучше…
— Да, может быть… Я в отчаянии, Таня, — вдруг с исказившимся лицом негромко сказал он. — Я знаю, что вы ненавидите ее, и Андрей, и что все друзья считали, что она губит меня. Но вы не знаете ее и никогда не узнаете, потому что трудно найти более скрытного человека. Она лучше, чем вы думаете, Таня. Она добрая.
— Добрая?
— Да, очень. Годами она посылает деньги какому-то дальнему родственнику, которому трудно живется.
Она нежная, привязчивая, а эта резкость, развязность — все, что так раздражает вас и Андрея, — уверяю вас, что это от застенчивости, от сознания, что ее не уважают, не любят. Эх, да что говорить! Вот теперь вы станете думать, что она не бросила бы меня, если бы мне не пришлось уйти из института. Но как мне убедить вас, что если бы мне не то что пришлось уйти, а…
— Как пришлось уйти? Я ничего не знаю.
— Вы не знаете, что была назначена комиссия для проверки моей лаборатории?
— Да, но…
— Комиссия признала работу неудовлетворительной: разбросанность, отрыв от практики и два десятка других обвинений, против которых я даже не стал возражать.
Вы спросите меня, почему? Очень просто: потому, что я сам не знаю, правы они или нет. Я подал заявление об уходе. Вы видели Андрея, и он вам ничего не сказал?
— Он со вчерашнего вечера на метро. Там авария. Он сказал только, чтобы я немедленно поехала к вам.
— Да? Значит, он не успел сказать вам, что я сам во всем виноват? Да что там! — махнув рукой, с горечью сказал Митя.
Я молчала. Позвонили. Митя спросил:
— Андрей?
И пошел открывать."
"Очень усталый, похудевший, Андрей вошел, сел, потер руками глаза, заговорил — и точно в темную комнату внесли фонарь, при свете которого стало ясно, где дверь, где окно и почему не нужно одно принимать за другое…
Мне не хотелось присутствовать при этом разговоре, и под каким-то предлогом я ушла к старушке-пенсионерке.
Но время от времени я возвращалась. Разговор был долгий, неторопливый…
— Скажу тебе по правде, Митя: мне тяжело видеть, как ты сидишь сложа руки в своей ободранной комнате, в то время как должен был бы в календаре отметить этот день как праздник! Да, ты любишь ее…
Митя открыл было рот, но Андрей сердито двинулся на него, и он снова стал терпеливо слушать.
