Всегда в ее красоте было что-то тяжеловатое — медленные движения, низкий лоб, глаза, мрачневшие, когда она улыбалась. Но в этот вечер она держалась уверенно, свободно. Нежное лицо порозовело, зубы поблескивали. Точно что-то подняло и понесло ее куда глаза глядят… Мне уже случалось видеть Глафиру Сергеевну в такие минуты.
И разговаривала она умно или по меньшей мере умело. Только над Рубакиным подшутила неловко, упомянув, как бы невзначай, о Лене Быстровой. Лена нравилась Петру Николаевичу, многие догадывались об этом, некоторые знали.
Но знали и то, что он не выносил даже малейшего намека на эти отношения, едва наметившиеся и бережно охранявшиеся им от постороннего взгляда. Петр Николаевич покраснел и притворился, что не расслышал.
Митя сказал, что ему нужно позвонить по телефону, и ушел в кабинет. Артист начал петь, и, слушая его, я думала о Мите. Но вот пение кончилось, а Митя все не возвращался — должно быть, не соединяли. Я тихонько вышла в переднюю — у Заозерских все комнаты выходили в переднюю — и заглянула в кабинет.
Он сидел в кресле, закрыв лицо руками.
— Полно вам, все еще уладится, Митя!
Он поднял голову:
— Что мне делать? Что мне делать, Таня?
— Мне-то ясно, что вам нужно делать. Хотите, скажу?
Он ничего не ответил.
Телефон зазвонил, я сняла трубку.
— Квартира Заозерского? Простите, пожалуйста. Нельзя ли попросить к телефону Дмитрия Дмитрича Львова?
— Пожалуйста.
Я передала трубку.
— Слушаю вас.
Артист запел арию Мефистофеля, и Митя жестом попросил меня закрыть дверь.
— Да, да. — Он быстро переспросил: — Кто, вы говорите?
У него бледное, нахмуренное лицо, с высоко поднятыми недовольными бровями.
— Ну что ж, тем лучше, будем ждать. — И, простившись, Митя с досадой бросил трубку.
— Что случилось?
— Ничего особенного. Директор института назначил комиссию для проверки моей лаборатории.
Он заведовал лабораторией в институте Габричевского.
— Вот что: я уйду не прощаясь. Вы скажете, что у меня разболелась голова.
Кстати, она действительно разболелась. Андрей дома? Я позвоню ему.
Я крепко пожала ему руку, бесшумно закрыла входную дверь и вернулась в столовую.
Ночь
Андрей спал так крепко, что не проснулся даже, когда я зажгла свет, чтобы причесаться на ночь. Потом пробормотал что-то, не открывая глаз, и я сказала: «Спи, спи!» Но это было, разумеется, лицемерием, потому что на самом деле мне хотелось немедленно рассказать ему о вечере у Заозерского.
