«Ты надеялась, что это будет продолжаться всю жизнь? Ты привыкла к его любви, и она стала казаться тебе тем обыкновенным, ежедневным, что происходит само собой. Ну что ж, отвыкай!»
Но оказывается, что труднее всего, теперь я это узнала, отвыкать от того, что происходит само собой.
«Он счастлив без тебя — и прекрасно. Разве ты сама не стремилась к тому, чтобы вы стали только друзьями?
— Да, стремилась.
Тогда почему же тебе так трудно заставить себя не огорчаться, не думать о нем?»
И неправда и правда
Это было в начале июля.
Сердитая, больная (я простудилась, хотя стояла страшная жара), с книжкой в руках, которая вот уже добрых два часа как была открыта на одной и той же странице, я лежала в постели, когда кто-то вошел — дверь была открыта — и молча остановился у порога.
— Это ты, Катюша?
Я подумала, что это сестра.
— Нет, Татьяна Петровна, это я, — ответил чей-то мягкий неторопливый голос.
Тоненькая девушка, в платье с короткими рукавами, в легкой косынке, с узелком в руках смотрела на меня и улыбалась.
Так тесно были связаны мои воспоминания о Маше Спешневой с Анзерским посадом, что еще мгновение я ждала, что эта, самая настоящая, нисколько не изменившаяся Маша окажется не Машей, а кем-то другим, быть может, ее двойником или сестрою.
— Машенька, вы ли это?
— Я, Татьяна Петровна.
— Когда вы приехали? На той неделе я была у ваших, — что же они мне ничего не сказали?
— А я никогда вперед не пишу. Я не люблю, чтобы ждали.
— И вы решили меня навестить? Или у вас здесь дело, в нашем совхозе?
Маша покачала головой.
— Нет, навестить, — просто сказала она. — Знала бы, что вы больны, давно бы приехала. Вот уже пятый день, как я в Сальске. Нет, нет, Татьяна Петровна, не вставайте!
— Вот еще новости! Да у меня все прошло. И что это еще за Татьяна Петровна?
Маша засмеялась.
— Теперь вы доктор, не то что прежде, — сказала она.
— Что за вздор! — Я притянула ее к себе и крепко поцеловала.
Она сама помыла посуду, накрыла на стол, развязав свой узелок, достала пирожки и, хотя была голодна (уже смеркалось, а Маша утром выехала из Сальска), не прикоснулась к ним, пока я не села за стол.
Не знаю, каким образом, но моя неуютная, с белыми оштукатуренными стенами комната стала чем-то напоминать нашу баньку в Анзерском посаде, когда умывшаяся, с косами, аккуратно уложенными вокруг головы, Маша удобно устроилась за столом и сказала:
— Эти расстегаи у меня всегда мама печет. Уж я их берегла, берегла, чтобы не помялись в машине.
