— А как фамилия этого человека? — спросил он. — На переплете указано, кажется, издательство «Время»?
Я сказала:
— Раевский.
Митя остановился:
— Какой Раевский?
— Тот самый.
Я знала, что Митя очень вспыльчив, еще вчера он на моих глазах налетел на жену с побелевшим от гнева лицом. Но сейчас… Можно было подумать, что, назвав Раевского, я попала в «locus minoris resistentiae», как говорят врачи, то есть в место наименьшего сопротивления.
— Очень хорошо, — сквозь зубы сказал он. — Так Раевский издал эти письма?
— Да.
— И вы думаете, что другие бумаги Павла Петровича тоже находятся у него?
— Да, думаю.
— Он в Ленинграде?
— Не знаю. В книге указан адрес издательства: Набережная Фонтанки, двадцать четыре.
Митя посмотрел на часы.
— Жаль, поздно, — злобно проворчал он.
— Вы хотите идти к нему?
— Да. Вместе с вами."
"— Вот прекрасно. Нужно все же спросить, согласна ли я?
— Вы согласны?
— Да. Но прежде пойдемте к отцу, Дмитрий Дмитрии. Я хочу, чтобы вы лично услышали от него, как это случилось.
Разговор с Раевским
Не слушая уговоров Мити, повторявшего, что он «верит мне, верит!», я настояла на своем и привела его к отцу, который сидел в своем номере у окна и курил, наслаждаясь видом на площадь Восстания. Очевидно, два рубля, которые я оставила ему на обед, были истрачены на что-то другое, потому что, когда мы вошли, он, не вставая, величественно кивнул и заговорил с Митей в каком-то непринужденно-аристократическом духе. Рассказывая о том, что Раевский уговаривал его вытащить письма, он сказал: «Тут дворянин на дворянина наскочил», хотя, насколько мне было известно, фамилия Власенковых никогда не числилась в списках дворян Российской империи.
«Увидев на нем крахмала, — сказал он, — я приказал жене подать и мне крахмала». Кое-что он напутал и передал совсем не так, как я рассказала Мите. Словом, он не только не называл себя Иудой, не просил «бить в колокола», и т. д., но держал себя так, как будто был героем какой-то рискованной истории, из которой вышел с честью, как и полагается благородному человеку.
Ну что я могла с ним поделать?
Но Митя… С первого взгляда он понял все и слушал отца вежливо, внимательно, не позволяя ни малейшей иронии. Я то краснела, то бледнела, особенно когда отец начинал сочинять. Митя взглядами старался успокоить меня. Отец вдруг заявил, что до революции он работал главным режиссером Александрийского театра, — я нетерпеливо оборвала его. Митя осторожно, умело перевел разговор.
