Напишешь, — она не сомневается, не убеждает, она уже все знает.
— Для чего мое признание? Какие цели ты преследуешь?
— Так надо, — поправляет шелковистую, белоснежную гриву волос.
Только она подходит к двери, та сразу же открывается.
— Голубка, — делаю шаг к ней. Натыкаюсь на недовольный взгляд полицейского. — Ты ведь прилетишь снова?
— Под крыло ворона, — оглядывается и дарит мне такой взгляд, от которого душу выворачивает. И мне реально кажется, что за ее спиной вырастают белые крылья, она взмахивает ими.
Лязг дверей и… я один в комнате. Словно и не было ничего. Было… еще как было… ее запах он въелся под кожу… Мне надо ощутить его снова… обычного воздуха недостаточно… Задыхаюсь.
И я сажусь писать признание в убийстве мужика, которого знать не знаю. Вешаю на себя тяжкое преступление, и даже сомнений в голове нет. Что она со мной сделала? Почему я так поступаю? У меня нет ответов. Я просто знаю, что так надо. Слепо. Глупо. Дико. Но по-другому я не могу.
Я уже себе не принадлежу… Она унесла с собой мое сердце… а мой разум пропитан болезненной одержимостью.
Я буквально бежал в зал суда, о своей судьбе не думал, хотел ее увидеть. Просто посмотреть в небесные глаза, тонуть в них. Но ее не оказалось. Место в третьем ряду пустовало. Я не слышал, что говорит прокурор, что происходит в суде… Все утратило смысл… Не помню, чем закончилось заседание, как меня увели назад в камеру. Даже не осознал, что сотворил.
Как она смогла так быстро меня изменить? Так не бывает в жизни… Но с тех пор я думал только о моей Василисе… Я обманчиво называл ее своей, это немного унимало боль, позволяло существовать.
Но без нее теперь для меня все утратило смысл.
Приговор суда я не помню. Мне было плевать. Ведь именно в этот момент, когда я встал, чтобы выслушать, на сколько лет меня запирают в клетку, за то в чем я собственноручно признался, чего не совершал… я увидел ее… Она зашла в зал под руку с… моим отцом.
Она смотрела на него, своими небесно-голубыми глазами, улыбалась… не мне… ему…
Папаша не меня не смотрел. Она тоже. Я был один со своей болью и приговором. Меня отделяет решетка. А сила притяжение становится невыносимой. Впиваюсь скрюченными пальцами в прутья. Смотрю в ее лицо, мысленно молю: «Посмотри же на меня! Посмотри!». Василиса не смотрит… она мило переговаривается с моим отцом, будто они пришли в театр на занимательное представление.
