Понятия не имею, откуда у сорокалетней женщины столько наивности, но, видимо, вера в светлые перспективы и людей — её суперсила. Я бы тоже хотела обладать таким даром, чтобы хоть иногда смотреть на мир с оптимизмом.
— Если будут, — тут же уточняю.
— Да, если будут. Это сложно, но мне не хочется, чтобы Аслан страдал, даже находясь на другом континенте.
— Ты будешь отвратительной свекровью, — поджимаю губы.
— Правда?
Дина поднимает взгляд и растеряно улыбается, а я мысленно скрещиваю пальцы, надеясь, что отец не осмелится ей изменить.
Если что-то пойдёт не так — я его прокляну. И никого, кроме мачехи, больше не приму. Пусть даже не просит.
— Конечно, — отвечаю с иронией. — Ты же идеальная кандидатура: слишком заботливая, милая и дотошная. Будешь звонить по десять раз в день с вопросами, тепло ли одет сын, и носит ли он носки по сезону.
Аслан спускается со второго этажа, пока я набираю воду из графина. Он смотрит на меня бегло, как будто не занимался со мной сексом несколько часов подряд и не выпроваживал утром из своей спальни.
Мои математические способности оказались явно хуже, чем я думала, потому что я сбилась со счёта где-то на двадцать втором разе. Но в утро его вылета меня преследует одно-единственное осознание: никакой компенсации не получилось, потому что грудную клетку сжимает тисками, всего кажется мало, и я совершенно не понимаю, когда это неприятное чувство отпустит.
Я затаиваю дыхание, когда Аслан проходит мимо, слегка задевая меня локтем и вызывая вспышку жара, охватывающего мой живот.
Максимум, что мы делаем, — обмениваемся короткими пожеланиями доброго утра.
В честь сегодняшнего дня ни Дина, ни отец не идут на работу. Дел — уйма. Со страховкой Аслана произошла какая-то путаница, поэтому сразу после завтрака он отправится за новыми документами, где исправлены несколько букв, но имеющие слишком большое значение.
И я не могу определиться, как хочу, чтобы закончился этот день!
Аслан накидывает на голову капюшон и выходит за дверь дома, отправляясь на пробежку.
Отвечать на вопросы Дины и встречаться по пути с отцом хочется меньше всего на свете, но я сдержанно веду с ними диалог, после чего попадаю на улицу и делаю долгожданный вдох.
Морозный воздух слегка покалывает лёгкие, но не остужает жгучие эмоции. Небо кажется слишком серым, а звуки — излишне громкими, будто подчёркивают драматичность ситуации, хотя я три недели подряд убеждала себя в том, что ничего страшного не происходит.
