— Ты так хотела её от меня спрятать, что решилась связаться с Винченцо?
— А разве я прятала её от тебя, Демид? — отвечаю вопросом на вопрос. Он непонимающе хмурится. — Я работала в кафе официанткой на глазах у всех, пока не вырос живот. Как раз там меня Феликс и увидел.
— Официанткой? Зачем?
— Мне надо было где-то брать деньги, чтобы не сидеть на шее у отчима. Это потом ты привез их много...
Замолкаю, потому что мы оба слишком ярко помним его визит.
— Ты в любой момент мог меня найти, — добавляю совсем тихо.
— Я ещё долго жила у мамы. Если бы ты приехал, то увидел бы Катю. Мы оба знаем, что ты не хотел меня видеть, так что прости. Тебя со счетов я списала.
Демид заметно дергается и с опаской оглядывается на спящую дочку.
— Спасибо за правду, — шепчет сипло. — Но я так и не услышал, почему Ди Стефано?
— Я не хотела, чтобы она была Покровской, — отвечаю и наблюдаю редкую картину в виде шокированного Ольшанского.
— И чем перед тобой так провинился Глеб?
Долго молчу, подбирая слова.
— Я не могу допустить, чтобы с Катей кто-то решил поквитаться из-за ошибок ее деда, — набираюсь смелости и добавляю, — и ее отца.
Поэтому я попросила у Феликса в обмен на остров защиту фамильи. Винченцо решил ее по-своему.
Демид ложится обратно, подкладывая руку под голову. Теперь мы не видим друг друга, разделенные сопящей дочкой. Но я хорошо представляю, как сверкают в полумраке его глаза.
— Беременность была проблемной?
— Нет, — отвечаю в темноту, — все было хорошо.
— Катя отстает в развитии?
— Только в физическом.
Она очень сообразительная девочка.
— Что было, когда я ушел?
— У меня начались роды. Вовремя вернулась мама, вызвала неотложку, и меня отвезли в больницу. Врачам удалось остановить родовую деятельность, и я две недели пролежала на сохранении.
— Знаю, у неё легкие не раскрылись, — перебивает Демид. — Значит, если бы я вернулся, нашел бы тебя в луже крови?
— У меня открылось кровотечение.
Я не хочу обвинять и не хочу судить. Я давно простила и отпустила. Но я слишком хорошо изучила Демида.
И если он крайне требователен к другим, то к себе его требовательность возрастает в геометрической прогрессии.
Сейчас он сгрызает себя изнутри, и пока он сам себя не простит, мое прощение его не спасет.
Демид начинает говорить, и я вздрагиваю, насколько он зеркалит мои мысли. Или он просто научился телепатировать?
— Я очень виноват перед тобой, Ари, — в его голосе звенит настоящая физическая боль, — и я должен просить у тебя прощения.
