Полочкам, антресолям, складным выдвигающимся ширмам не было числа. Работы по реконструкции квартиры не прекращались вот уже двадцать лет.
– Чем ты занят сейчас? – спросил Илья громко, чтобы отец слышал в кухне. – Умывальник-проигрыватель? Или унитаз – кресло-качалка?
– Нет, я делаю сейчас витраж в кухне, – сказал отец, выглядывая. Он был в фартуке, с полотенцем, перекинутым через плечо. – Можешь посмотреть. Правда, он еще не закончен. Это очень просто: берешь изоортохроматические фотопластинки, срок годности которых истек, тушь разных цветов, проявитель, закрепитель…
– Папа, – спросил Илья, – почему вы расстались?
Cемен Ильич застыл, медленно стянул с плеча тяжелое полотенце, вытер им руки, молча повернулся и скрылся в кухне.
Илья пошел следом за ним. Отец возился с кофе.
– Господи, – сказал Илья. – Какими надо было быть дураками! Вы – два хороших, честных, добрых человека…"
"– Знаешь, Илья, – медленно сказал отец, не оборачиваясь, – когда мы с Валей расставались, тебе было тринадцать, и я с ужасом ждал от тебя вот этих вопросов, мысленно возражал тебе, готовился ответить на все.
Но ты… Ты бегал на тренировки в волейбольную секцию, крутил целыми днями пластинки, читал детективы… Так странно, что те вопросы, которые должен был задать двадцать лет назад, ты мне задаешь сейчас. А я позабыл все ответы. – Он умолк, принялся открывать шпроты. – Почему разошлись? Разные люди, ссорились часто… Сейчас, правда, не припомню, из-за чего, но тогда все казалось очень крупным, значительным. Тесно было вдвоем.
Садись, ешь… Что там у тебя? Водка? Ну, давай выпьем.
– Знаешь, – торопливо сказал Илья, не притрагиваясь к рюмке, – у меня катастрофа, все летит к черту, вся жизнь, по всем швам… Я даже повеситься не могу – никто не поверит, что это всерьез.
– Ты что? – испуганно спросил отец. – Бог с тобой, сынок!
– Вчера, понимаешь, выяснил наконец с собой отношения. Понял, кто я есть… Я – пятак с рублевой решкой. Во всем пятачок, не более. – Сын объяснял все задушевно-мрачным шепотом, а в глазах его сидел такой отчаянный, такой зловещий черт, что уж лучше было не возражать ему, не перебивать, не убеждать в обратном.
– Ты вот, обрати внимание, я у тебя который раз? Третий? А ведь ты больной, у тебя и печень, и сердце, и еще черт-дьявол. Ты ведь здесь лежать будешь, и воды никто не подаст.
– Нет, у меня соседи хорошие…
– Ой, молчи! – недобрым шепотом воскликнул сын и стукнул по столу так, что кофе выплеснулся из чашек. – Я бесполезный кузнечик.
