Мне вчера любимая женщина сказала: «Ты все в мальчиках ходишь?» Любимая женщина – я ее прикончил десять лет назад, а она меня – сегодня.
– Тебе выпить надо, смягчиться… – Отец попытался придвинуть к нему полную рюмку, но сын отвел его руку.
– А мать? – продолжал он. – Ты спроси, когда я по-человечески с ней говорил? А ведь она поседела оттого, что видит мою никчемность, как я годами швыряюсь. Я ничего не замечаю, ничего! Вот недавно бабаня сказала о тебе: «Мосты он хотел сделать». А откуда она знает про мосты?
– Я… звоню иногда, – трудно проговорил отец, – когда мама в школе.
Наступила тягостная пауза.
– Везде, – тяжело сказал Илья, – во всем… Половина жизни прожита… в мусоропровод!
– Ну, зачем ты так?! – горячо возразил отец. – Ты работаешь, ты журналист, в газете тебя ценят, товарищи тебя люб… – Он не договорил, осекся, увидев, как округляются бешеные глаза сына.
– Ты?! – закричал Илья. – Ты мне это говоришь?! Ты – старый геолог, работяга? Всю жизнь в партиях, в поле, в горах – рубашка в поту, впроголодь, всухомятку, сколько месторождений ты открыл!
Илья вскочил с табуретки, заметался по кухоньке.
– Ты же жалеешь меня, утешаешь! Не надо меня утешать!
Взгляд его упал на пиджак, лежащий в кресле.
– Пиджак замшевый себе купил, скотина! Он стоит дороже стиральной машины, которую давно надо бабане купить! Замшевый пиджак! Генеральный директор рубрики «О том о сем»! У меня вся жизнь о том о сем. – Он замолчал, опустился на табурет, бессмысленно уставился на тарелку с яичницей.
– Ешь, – сказал отец.
Илья, не слыша его, продолжал молча созерцать яичницу.
– Знаешь, – он усмехнулся, – Гошка сегодня вспомнил о моих статейках… А я и забыл, когда писал.
– А я помню! – оживился отец. – А как же, они все вырезаны, вон лежат у меня в тумбочке, в папке. Замечательно написаны! – Он вскочил, и суетливо повторяя: «А как же, замечательно написаны…», порылся в тумбочке и принес на кухню белую с синими тесемками папку для бумаг. Сверху на ней крупными буквами отцовской рукой было написано: «Илюшины произведения».
– Произведения, едрена вошь! – Илья, угрюмо хмыкнув, развязал тесемки, двумя пальцами перелистнул несколько пожелтевших уже газетных вырезок и закрыл папку. – Фигня все это… – Но в груди его тоненько и жалостливо заныла светлая юность, которая была ведь, была, а куда сгинула – неизвестно. – Может, в самом деле к Егору пойти фельетоны писать? – задумчиво спросил он. – Мир эти фельетоны все равно не изменят.
– Вот это ты зря, – сказал отец твердо.
