– Почему не дождалась меня?
Он был готов к тому, что Наташа не захочет говорить с ним, уйдет, но она вдруг протянула руку и быстро оправила воротник его куртки. И снова, как утром, в грудь ему ударила тяжелая и теплая тоска – это был ее жест. Он вспомнил – этим движением десять лет назад она оправляла ему вечно торчащий воротник плаща.
– Ну, все, все… – торопливо и мягко проговорила она, оглянувшись украдкой на окна дома. – Иди, Илюша, теперь-то поздно все, поздно… Поздно себя мучить, иди… – и сама быстро пошла к подъезду, но внезапно обернулась и негромко, с напряженной улыбкой проговорила:
– А помнишь, как мы в степи ночью заблудились, когда к бабе Нюре поехали? Нас на рассвете в село Ванька Справедливый на тракторе вывез, помнишь? – она сказала это так, словно между ними не было ни десяти этих лет, ни мужа ее и двоих детей, ни его бездарной жизни.
"
"В степи?.. Ночью?.. Нет. Он забыл. Но сейчас вдруг вспомнил побег из города и блуждание по ночной холодной степи, жадное молодое чувство голода и любви, огни пашущих тракторов, на которые они в конце концов вышли, и ласково подмигивающее лицо пожилого тракториста со странным именем Ванька Справедливый.
Он ужаснулся тому, что посмел забыть это, и вдруг с необыкновенной ясностью понял, что без Наташи забудет всю свою жизнь, сколько ни проживет, что надо спасать эту жизнь, а спасение – в Наташе.
Она вошла в подъезд. Илья бросился следом.
– Постой, Наташа, Наташенька, подожди, я прошу, прошу… – Он готов был лечь на ступеньки, чтобы остановить ее.
– Как ты могла так быстро, так сразу, за месяц…
– Ах вот оно что, – сказала она, остановившись. – Вот ты зачем пришел! Самому себе доказать, что я во всем виновата, успокоить себя пришел, что не стою твоих переживаний, что я, вертихвостка, за месяц тебя из головы выкинула!
Она подошла к нему и негромко, внятно, словно стараясь, чтобы каждое слово запомнилось Илье, проговорила:
– Так нет же, вот ты живи и знай, что я тебя как сумасшедшая любила… Пока второго не родила. Долго любила, по инерции, наверное…
Она повернулась, чтобы уйти, но Илья, обезумев, чувствуя в голове и во всем теле колотьбу пульса, схватил ее холодные, забытые им руки, и стал судорожно целовать их, бормоча невнятно, не слыша самого себя:
– Уедем… уедем, Наташа! Забирай детей, уедем к черту, далеко-далеко, любимая моя, сердце мое, ненаглядная! Брось все, уедем… Забирай детей, уедем к черту!.
. – Он хватал и целовал пустые рукава ее бежевого плащика, накинутого на плечи.
