Но здесь, в петляющей щели, прорезанной в массиве заснеженного леса, их вряд ли заметят. Тем более впереди всегда лыжный дозор.
Так и вышло. Дозорные первыми заметили хвост поезда и предусмотрительно притормозили.
— Сразу ударим или пусть встанут? — уточнил Дёрруд.
— Евтим, это еще полоцкие земли или уже латгальские?
— Считай, ничьи, — ответил бывший десятник. — Как раз посередке. До латгальского городка меньше поприща.
— Тогда пусть сначала остановятся, — решил Сергей. — Побить-то мы их побьём, но надо, чтоб никто не ушел.
— Не уйдут, — пообещал Грейп. — Как нерп обложим. Повеселимся, хёвдинг!
Ну да. Никого не убил — день потерян.
— Они меня убьют… — бормотал Гузыня. — Обязательно убьют. Я более не могу. Нога огнем горит! Зачем, зачем ты отдал нас этим татям?
— Нишкни, — буркнул Стрилад, еще недавно — уважаемый новгородский купец, а ныне бесправный раб."
"Ему тоже было нелегко. В короткой и бесславной схватке ему крепко прилетело по голове, Стрилада мутило, и в глазах двоилось, но он терпел все.
И нытье племянника, который всего лишь подвернул ногу, пытаясь удрать, а теперь ныл, будто его копьем продырявили. Одно слово — Гузыня.
Правда, бежать на лыжах его не заставляли. Да он и не мог. Падал. И не прирезали его только потому, что надеялись взять за него выкуп. Причем не стесняясь обсуждали это при нем, Стриладе, и прикидывали, как бы так и выкуп взять, и Стрилада не отдать, чтобы еще раз за него стребовать. Не знали, волки, что Стрилад по-латгальски понимает.
Нет, не отпустят его латгалы.
Ничего они не боятся. Слава богам, что так. Не то не отпустили бы сына с вестью. Не опасаются, значит, что Веремуд сподобится помощь послать. Да он и не прислал. Завтра они уже в латгальских землях будут. Там Веремудовым дружинникам только и останется, что у местного князя справедливости просить. А какова она, справедливость латгальская, Стрилад уже видел. Их законы — только для своих. Потому Стрилад и решил латгалов в охрану взять и друга Большея уговорил. А теперь нет Большея, а труп его по велению латгалов в реку скинули.
И будет теперь Большеев дух вечно меж Навью и Явью странствовать. Ну хоть сынок, Чупшак, жив остался.
Стрилад почерпнул горстью снег — приложить к больной голове…
И не донес.
В ближних кустах, там, где осыпался снег, Стрилад увидел глаза. Только глаза, остальное черным-черно. И один глаз подмигнул Стриладу.
Стрилад не заорал только потому, что голова взорвалась болью.
А потом завыли волки. Совсем близко. И много.
