Там ему и его ребятам частенько приходилось драться с наглыми аборигенами.
Нет, в Европе они ведут себя потише. Но это ненадолго. Кто-кто, а Кондрашов прекрасно изучил повадки чернокожих. Общаясь с ними постоянно, он со смехом вспоминал детские переживания над «Хижиной дяди Тома» и влюбленность в сильного и отважного Геркулеса из «Пятнадцатилетнего капитана».
Все-таки, наверное, юаровцы были правы, говоря о неграх с затаенной опасностью.
К сожалению, ее не чувствует в полную силу цивилизованная Европа со своим бюргерским либерализмом.
Вон их сколько, негров, со своими толстозадыми женами и выводками нахальных, крикливых пацанов. Они и в Африке, несмотря на голод и эпидемии, плодятся, как кролики, а в инкубаторских условиях Европы… Скоро они и мусульмане захватят эти благословенные края, вытеснив в резервации тех, кто когда-то считался здесь хозяевами.
Кондрашов сел на лавочку и закурил, на другом ее краю вольготно расположились два негра в пестрых тряпках, разложившие на лавочке жратву, пиво, мороженое.
Они жадно ели, недружелюбно поглядывая на белого в двухцветной куртке, словно говорили: «Ну чего ты сюда приперся? Другого места не нашел?»
Капитан посмотрел на них тяжело и мрачно. Посмотрел и отвернулся. Он-то помнил слова Киплинга, что на всех поступках белого человека должна лежать печать неизбежности.
И это, видимо, поняли его шумные соседи и сразу затихли.
Кондрашов курил, разглядывая фланирующую толпу.
Чья-то рука легла ему на плечо.
Борис обернулся.
За его спиной стоял человек в такой же куртке.
Кондрашов встал. Господи! Он же прекрасно помнит это словно вырубленное из дерева лицо со шрамом на щеке. Спокойный прищур светлых глаз, тяжелый подбородок боксера. Связник засмеялся:
— Ну вот, Борис, мы и встретились."
"И уплыла, словно ее вообще не было, набережная в Гааге. Рестораны растворились, исчезли палатки, парни с тигренком и фотоаппаратом.
…И услышал Кондрашов океанский прибой, и запах джунглей и пены на берегу почувствовал. И крик, протяжный и тревожный, услышал.
Голос какой-то рогатой птицы, к которому он не мог никогда привыкнуть.
И пот свой почувствовал, и рубашку промокшую, неприятно липнущую к телу.
И звезды увидел мохнатые, как скорпионы, прибитые к черному пугающему небу.
Его втащили в палатку Сережа Попов и Олег Голицын. Белого, в форменной одежде с майорскими четырехугольниками на погонах.
— Где взяли? — спросил Борис.
— В ста метрах от лагеря, — отдуваясь, ответил Серега.
— Сопротивлялся?
— Не успел.
