— Колись, как вы с Лыковым Ваню Модного раскассировали.
— Лыков — это кто? — небрежно спросил Петр, развалившись на табурете.
— Сыщик это. Приехал из Питера.
— А с какого ляда ты решил, что я его знаю? За такие слова знаешь, что бывает?
— Еще пугаешь? — усмехнулся уголовный. — Сейчас поглядим, что запоешь… Плохо твое дело. Не нравится нам очень вчерашняя победа[83]. Только ты с Ванькой о чем-то засекретился, как сыщик Лыков тут же взялся его искать.
— А за что? За сожженную баню, что ли? Другим этот щенок ничем прославиться не успел.
И, стало быть, за эту баню аж из Питера приехал сюда сыскарь. По его телячью душу, казнить здешних горчишников… За дурака меня держишь? Ты, Иосадоат Хренович, ври-ври, да не завирайся!
— Сам не завирайся! — начал сердиться «иван». — Что у тебя за дело было к Ваньке?
— То самое, что я Нилу Калинычу рассказывал. Зорик[84] я тут высматриваю.
— И чего?
— И того. Предложил Ваньке глаз-на-глаз. Я его папашу давлю, он входит в наследство через два месяца и маслякает мне за это десять косуль[85].
Проживной с кабатчиком переглянулись. Коммерческий потеребил бороду и пробасил:
— Ловко! Дело-то хорошее, токмо у Ваньки таперя не спросишь.
— Эй, лупоглазый, — бросил Форосков через плечо. — Я сейчас бумажку одну из кишени[86] достану, смотри там, со страху не обделайся.
Чечуй злобно заворчал. Форосков, не обращая на это внимания, достал лист бумаги:
— Вот. Мы с парнем уже сговорились. Он мне и план дома нарисовал, а крестом означил кассу. Нил Калиныч, вы его руку знаете?
— Знаю, — пробурчал кабатчик.
Они с «иваном» долго рассматривали план, потом Коммерческий хмуро подтвердил:
— Его, стервеца, рука. Собственного, значит, тятеньку приговорил? На него, аспида, похоже!
Обстановка в комнате сразу разрядилась.
— Поняли теперь, какого тырбана лишил меня этот щенок? Имея собственноручную его записку… Как бы он от меня отвертелся?
— Да… — пробормотал Проживной. — Светлая у вас голова, Петр Зосимович. Нам бы такое и в ум не пришло! Примите извинения.
— А он точно не сам на себя руки наложил? Может, совесть заела? Родного папашу уделать…
— Нет, не сам…
— А кто же тогда его?
— Разбираемся, — отрезал «иван».
— Ну, вы разбирайтесь, а я убытки нести не должен. И зорик менять не стану. Возьму, что аллах пошлет, и покину ваш гостеприимный город.
— Это вы что имеете в виду, Петр Зосимович? — встревожился кабатчик. — Решили все-таки старика удавить?
— Для какой надобности? От него мертвого мне теперь никакой пользы.
