Но сейчас он ведет себя как полный мудак.
Охранник начинает толкать меня, и я сопротивляюсь. Но прежде, чем он успевает ударить меня по лицу, дверь со скрипом открывается.
У меня перехватывает дыхание, когда выходит Лэн, покачиваясь на нетвердых ногах. Из уголка его губы сочится кровь, а щеки и шею украшают фиолетовые синяки.
Но больше всего меня парализует то, как его левая рука безвольно лежит на боку, поддерживаемая правой за предплечье.
Нет, нет, нет…
Я вырываюсь из хватки охранника и бегу к нему.
— Лэн… ты в порядке?
— Какого черта ты здесь делаешь, Брэн? — огрызается он и хватает меня за загривок.
— Почему ты не можешь просто перестать быть занудой и держаться в стороне?
— Я не могу смотреть на то, как тебе больно, и ничего не делать, — я осматриваю его руку, мое сердце громко стучит, когда я касаюсь его запястья, и он стонет. — С твоим… запястьем все в порядке?
Он отмахивается от меня.
— Николай ревновал и пытался сломать его, но я думаю, что отделался вывихом.
— Николай?
— Он сказал, что либо я бросаю Мию, либо он ломает мое запястье скульптора.
Я ненадолго закрываю глаза, но это не помогает разогнать боль, разливающуюся по телу.
— Ты выбрал Мию.
Это не вопрос, потому что теперь я знаю, как сильно он готов к саморазрушению ради нее. Я никогда не видел, чтобы он был предан кому-то так сильно, как ей.
Болезненная, кровавая ухмылка кривит его губы.
— Конечно. И сделал бы это снова в одно мгновение.
Он кашляет, а затем сплевывает полный рот крови на бетонный пол.
Я хватаю его за талию и начинаю тащить к тому месту, где мне пришлось оставить машину возле входа.
— Давай отвезем тебя к врачу.
Он ворчит во все горло, но опирается на меня и позволяет мне наполовину нести его.
— Должен сказать, приятно видеть, что ты беспокоишься обо мне, — он ерошит мои волосы.
— Хватит дурачиться, Лэн, ты повредил себе запястье, и все, о чем ты можешь думать, — это о том, что я беспокоюсь о тебе?
— Это очень важно.
— Серьезно?
— Ага. Это значит, что тебе не все равно.
— Мне всегда не все равно. Это тебе плевать.
— К черту. Если бы тебя здесь не было, я бы познакомил эту кучку Язычников со своей особой маркой безумия.
— При этом убив себя?
— Ты будешь плакать на моих похоронах?
— Лэн! Не шути такими глупостями.
— Но я хочу знать. Будешь?
Я вздыхаю, помогая ему сесть на пассажирское сиденье.
— Ты мой брат-близнец.
— И? — он смотрит на меня выжидающе, как гребаная гиена, которая ждет, чтобы наброситься на свою добычу.
