Только я никому не позволю делать из меня идиота!
— Никто не делает из тебя идиота… — начал было Белов, но Чернов не дал ему договорить:
— Так что ты найди себе другой объект для развлечений, Эдик!.. Не доводи до греха!..
— До какого еще греха?.. — пробормотал Белов.
Топая по хлипкому полу с такой силой, что на Степановом столе повалилась подставка для ручек, Чернов прошагал к двери, рванул ее, чуть не сорвав с петель, и выскочил на улицу. Все время он бормотал себе под нос какие-то невнятные ругательства и угрозы.
Хлопнула дверь машины, заревел мотор, и «лендкрузер», набирая скорость, вылетел с площадки.
— Обалдел мужик совсем, — сказал Белов как-то не слишком уверенно, — ну на что это похоже?"
"— А что ты к нему лезешь все время? И учишь, и учишь, и намекаешь, и усмехаешься многозначительно?! Что ты ведешь себя, как будто он в пятом классе, а ты в десятом?! — Степан повесил портфель на плечо и тоже прошагал к двери. — Ваши дрязги в ближайшие две недели я разнимать не собираюсь.
Некогда мне! У меня труп на территории и отставание от графика опупенное! Женитесь, разводитесь, топитесь, море рядом! Делайте что хотите! — Как обычно, он гневался вполне натурально и где-то даже искренне, но все время помнил о тетрадочке, лежащей у него в портфеле, и о загадочных записях.
«Посмотрю еще, разок перед сном», — решил внутренний, скрытый от посторонних глаз Павел Степанов, а наружный закончил устало:
— Как вы мне надоели. Оба. И разбираться в ваших высоких отношениях я больше не буду, так и знайте!
Он кивнул сердитому Белову и побрел к своей машине.
На запах весеннего леса и поднимающуюся в светлом небе золотистую, как будто прозрачную луну он больше не обращал никакого внимания.
Было около десяти часов вечера.
К одиннадцати он приехал домой, ознакомился со списком преступлений, совершенных Иваном, выволок преступника из кровати, в которой он думал отсидеться, и долго орал, ненавидя себя и угождая Кларе Ильиничне.
Насладившись свершившейся местью, Клара Ильинична отбыла домой, а Степан пошел к Ивану мириться. Иван лежал на своем месте бесформенным холмиком — накрывшись с головой, — и тут Степан отдернул одеяло, обнаружилось, что он уже не плачет и только бормочет что-то, строго глядя перед собой.
— Отдал бы ты меня маме, — сказал он горько, когда Степан силой заставил его сесть. В лицо отцу он не смотрел. — Я ведь тебе совсем не нужен. Мужчине с ребенком тяжело.
