И все-таки Степан был уверен, нет, почти уверен, что прав.
Разнорабочий Муркин по совместительству был мелким шантажистом. В тетрадочку он с дьявольской аккуратностью записывал инициалы клиентов и, возможно, заглавные буквы, обозначающие суть каждого дела. Клиентов было не слишком много, инициалы часто повторялись, из чего Степан сделал вывод, что Муркин присасывался к клиенту надолго. Очевидно, шантажировал он по мелочи, но с упорством летнего полевого овода. Было совершенно непонятно, где он брал информацию, за которую ему платили.
Вряд ли он шантажировал работяг со стройки.
Последняя, самая крупная выплата — две тысячи долларов, — была назначена на шестнадцатое апреля, но привычный набор букв, завершающий каждую «сделку», отсутствовал Это означало, что сделка так и не была завершена.
Чернов нашел в котловане тело утром семнадцатого."
"Степан задумчиво включал и выключал свет, рассеянно глядя в стену На стене появлялся и пропадал громадный портрет Ивана, сделанный в прошлом году в Турции.
Свет гас — и Иван исчезал.
Свет зажигался — и появлялась сияющая мордаха с кривоватыми передними зубами.
Муркина убил кто-то, кого он шантажировал. Только и всего.
* * *
Где-то что-то гудело, шумело и падало. От электрического напряжения дрожали провода и что-то словно бы звенело.
Кажется, вода.
Точно, вода. Много воды.
Целое горное озеро, голубое от близкого неба и холодное до ломоты в зубах. И чистое. Такое чистое, что в него боязно было входить, но зной уже плавился и звенел в воздухе, от него тяжелела голова и казалось, что если сейчас же не окунешься в спасительный холод, то непременно сгоришь, расплавишься под яростным, веселым, круглым и беспощадным солнцем.
Он начал входить в воду — она оказалась совсем не такой ледяной, а прохладной, струящейся, как китайский шелк, — поскользнулся, упал и сильно ударился головой.
Понимая, что теперь-то ему уж точно настал конец, он застонал и открыл глаза.
Весь мир был перевернут, и в нем не было никакого горного озера, и не висело над ним голубое небо, и не плавился и не звенел в воздухе плотный и горячий зной.
Он лежал очень неудобно, почти до пола свесившись с высокой крестьянской кровати. Голова упиралась в давно не мытые доски, а где были руки, он так и не смог определить.
Дрожащее пятно света, словно и впрямь отраженное от воды, гуляло по темной стене, в которую упирался мутный взгляд.
— Господи, Господи, — пробормотал он, пытаясь понять, есть ли у него голос.
