У него было полно своих, не менее высоких."
"— У меня был муж, — неожиданно сказала Саша, и мужики уставились на нее в недоумении. — Это было… в прошлой жизни, поэтому я никогда и никому об этом не рассказывала. Я вышла замуж, когда мне было двадцать лет. Мы с институтом ездили на практику в Одессу, а там снимали какое-то кино, и мы с ним познакомились…
— Он был… актер? — спросил Степан осторожно.
— Он был каскадер. — Она улыбнулась. — На самом деле это еще хуже, Степа.
— Что значит — хуже? — Степан встретился взглядом с Беловым, и ему стало ясно, что Белов тоже ничего не понимает.
При чем здесь муж-каскадер из Одессы?
— Да то и значит. Про актеров я не знаю, я никогда не выходила замуж за актера, но каскадер — это… ужасно. Его никогда не было дома, а приезжая, он на второй же день начинал томиться. Со мной ему было тяжко, мои родители его раздражали, особенно папа, который всю свою жизнь был скучный государственный чиновник. У него вечно были какие-то необыкновенные компании и сногсшибательные девицы, они все тусовались то на «Мосфильме», то в ресторанах, то в Сандунах, то еще где-то, а я все сидела и ждала как дура.
Господи, какой ненужной, жалкой, неуклюжей и бледной дылдой она чувствовала себя тогда! Как вылезала из кожи вон, чтобы казаться кем-то другим, чтобы Сережа наконец заметил ее! Он замечал — только когда она опять делала что-то не то.
Саша по очереди посмотрела на всех троих мужчин, которые значили в ее жизни так много и которые так разительно отличались от ее мужа.
— Мы прожили вместе три года, когда на каких-то съемках он сломал спину. Я помню весь тот ужас. Так помню, что иногда мне не верится, что все закончилось, понимаете? Больницы, больницы, врачи, операции, три подряд, ежедневные дежурства, полдня я, полдня мама, институт травматологии, институт ортопедии… И везде одно и то же — полная неподвижность. — Она встала, подошла к двери и зачем-то подергала за ручку. — Понимаете, он ни в чем не был виноват. Не за что было наказывать его так… жестоко.
Он был трудный человек и, наверное, совсем не любил меня, но все равно никого нельзя так наказывать. Он не смог с этим справиться. Он даже не старался с этим справиться, потому что понял — его жизнь, такая, как была, кончилась навсегда. Он стал никому не нужен — ни девицам, ни «Мосфильму», ни Сандунам, ни коллегам, никому… Только мы с мамой и остались. И он нас возненавидел. — Голос подвел. Голос уперся куда-то вверх и никак не желал оттуда возвращаться.
