Выйдя из подъезда, она спросила:
– Ну что, на дачу?
И у Турова от радости заколотилось сердце. Кивнув, он схватил ее за руку, и они поехали на вокзал.
В электричке Лена молчала. Он немного обиделся – как так, столько не виделись, а она… Ни слова про свою Палангу, ни слова про его Астрахань. Что делать – Ленка есть Ленка. Только когда придет этот чертов поезд на станцию Снегири! Ползет как черепаха.
Но вот станция Снегири, и знакомая дорожка к даче, они почти бегут, а она смеется:
– Боишься опоздать?
– Боюсь.
А ты – нет?
Ключ все там же, под старым и пыльным ковриком, те же шаткие ступеньки, та же дверь и та же веранда, те же запахи – пыли, немного сырости, сухих трав, книг и обгоревших дров. Лена распахивает окно, и в комнату влетает свежий вечерний душистый ветерок.
Свет они не зажигают – зачем им свет, они все знают на ощупь. Он обнимает ее и наконец целует по-настоящему.
Бежевый диван, ставший родным. Подушка в синих лилиях, плед в желтую клетку. Поет какая-то поздняя птица – не поет, плачет.
Становится зябковато, и Лена, поеживаясь, решительно закрывает окно.
Туров смотрит на ее силуэт у окна, такой родной и знакомый и еще невозможно любимый, и у него почему-то начинает щипать в носу. И почему, странно? Ведь все хорошо! Так хорошо, что сложно поверить. Она рядом, горячая и смелая, она шепчет ему такое, что он боится забыть и поэтому повторяет сто раз про себя.
Она обнимает его за шею, гладит по плечам и животу, целует его под мышку, а он, замирая от счастья, боится, что там, под мышкой, не очень…
Она забрасывает ноги на спинку кровати, свои невозможные ноги, изящные, тонкие, красивые, правильные – с тонкой щиколоткой, длинной красивой икрой и узкими бедрами.
Ее волосы пахнут цветочным шампунем – как странно! Она только с поезда, в душе не была, а пахнет, как летний луг в Подмосковье!
Ее тонкие пальцы бегут по его груди:
– О, какие у нас мышцы! Я не припомню – они были или это что-то новенькое?
– Были, – обиженно бурчит он, – короткая же у вас, однако, память, мадемуазель!
Врет – накачал их за пару недель.
Потом она начинает зевать и засыпает. А он лежит замерев, не шевелясь, боясь разбудить ее, потревожить. Пусть выспится, она с поезда, она устала. А скажет он ей все потом. После сна. Ему есть, что ей сказать. И сегодня он обязательно скажет – он так решил. Может, и рано, и глупо. Да, точно глупо. Но раз уж решил, то скажет. Смелости у него хватит, он очень надеется.
Да и к чему ждать? И так все понятно – это любовь.
